В апреле 2016 года министр иностранных дел Сергей Лавров сообщил, что в ведомстве по поручению президента работают над новой Концепцией внешней политики Российской Федерации. Министр отметил, что в основе новой Концепции будет лежать «переход к полицентричной архитектуре» международных отношений, который «в идеале, в перспективе должен опираться на взаимодействие ведущих центров силы в интересах совместного решения глобальных проблем»[1]. Обозначенный Лавровым поворот во внешней политике к стратегии многополярности (пока в вербальной форме) уже сам по себе принципиально важен.

Геополитический ландшафт после публикации в феврале 2013 года действующего варианта Концепции существенным образом изменился. США фактически разрушили не только Ялтинскую, но и Вестфальскую международную систему: максимально ослабили возможности и влияние во внешней политике независимых государственных акторов и низвели роль ООН до уровня декоративной структуры; фактически объявили войну России, втянув в экономическое, информационное и военно-политическое противостояние с бывшим союзником по антигитлеровской коалиции весь европейский континент. Также вследствие явно деструктивной позиции Вашингтона центр мировой экономики и геополитики начал смещаться на восток — в пользу стран АСЕАН, БРИКС и ШОС. В то же время фактическая ломка однополярной системы еще не достигла своего пика и не закреплена в международных правовых конвенциях.

Взятая в МИДе после апрельского заявления пауза продолжается до сих пор и позволяет нам подумать над возможными силовыми линиями и ключевыми определениями разрабатываемой Концепции, а также оценить работу государственных и негосударственных российских институтов в реализации нашей внешнеполитической стратегии.

***

На наш взгляд, причины сравнительно слабого влияния России на международные процессы стоит искать как внутри России, так и за ее пределами.

Внешнеполитическая стратегия России на данный момент носит скорее оборонительный и реактивный характер, вследствие чего крайне уязвима в случае применения новейших социально-политических и информационных технологий (т.н. «цветные революции», госпереворот, массированное информационное воздействие и т.д.). Влияние за рубежом ограничивается почти исключительно связями на официальном уровне и с представителями действующих властей dejureсуверенных государств.

Опора лишь на официальную дипломатию и нежелание (либо неспособность) работать с широким сегментом гражданского общества, этнокультурными общностями, протестным и радикальным элементом за рубежом привели в совокупности к состоявшемуся фиаско на украинском направлении, слабой позиции в странах бывшего Советского Союза и отсутствию всякой «уличной» опоры российской дипломатии в странах дальнего зарубежья.

Так, во-первых, к внутрироссийским причинам подобной слабости, в первую очередь, можно отнести неготовность нашего экспертного сообщества, бюрократического аппарата и академических кругов к разработке наступательных и оборонительных информационных социально-политических технологий. Объективная причина – крайнее отставание социологической и политической науки в России от западной. Некоторые теоретические основания разрабатывались лишь в рамках марксистской школы поддержки «национально-освободительных движений». В современной России, когда советский опыт поддержки рабочего движения за рубежом забыт, а новые теоретические технологии пока не освоены, в этой принципиально важной сфере знаний можно смело зафиксировать существенный провал. Речь идет о дефиците серьезных теоретических разработок ученых социологов о «мягкой силе» или «ненасильственном действии». В то же самое время в американской научной среде существуют целые авторские научные школы «ненасильственных технологий свержения режимов». К таким известным авторам относятся, безусловно, Джин Шарп[2], Питер Акерман[3], Джэк Дюваль, Эдвард Лютвак[4] и другие. В России же рассуждения о «мягкой силе» и «цветных революциях» носят в лучшем случае публицистический характер и мало способствуют приращению научного знания в этом направлении.

В то же время российским государством не сформулирован заказ на разработку таких подобного рода технологий: ни в виде грантовой поддержки ученых социологов и политологов, ни в качестве учебных программ и дисциплин на политологических и социологических специальностях вузов. Это можно объяснить, во-первых, слабой компетенцией бюрократического аппарата, специальных служб, МИДа и соответствующих инстанций.

Во-вторых, профильные образовательные и экспертные структуры в России, занимающиеся внешней политикой, подвергаются мощному прямому и идеологическому влиянию из-за рубежа. Механизмы такого влияния подробно описал ведущий эксперт исследовательского центра Катехон Александр Бовдунов в статье «Влияние американской идеологии на российское сообщество международников»[5]. Ведущие научные институты, которые должны заниматься исследованием наступательных и оборонительных информационных и социальных технологий, превратились, по сути, в филиалы западных академический структур. В особенности это относится к МГИМО и различным институтам Российской академии наук: ИНИОН РАН, ИМЭМО РАН, Институт США и Канады РАН, Институт Европы РАН и другие. Лоббированием проамериканской внешнеполитической стратегии России занимаются такие структуры, как Совет по внешней и оборонной политике, Центр исследования постиндустриального общества В.И. Иноземцева, Институт современного развития И.Ю. Юргенса, фонд «Либеральная миссия», фонд «Новая Евразия» (основан американским фондом «Евразия»), ПИР-центр, Горбачев-фонд и др.

Теоретическим оправданием защитно-оборонительной внешнеполитической повестки занимаются по сути все академические структуры. У силовых ведомств, к сожалению, недостаточно компетенции для такого рода исследований, хотя первые попытки в этом направлении делаются. Так, 1 марта 2016 года на собрании Академии военных наук с правильным, но достаточно посредственным с теоретической точки зрения докладом о противодействии «цветным революциям» выступил  начальник Генштаба ВС РФ Валерий Герасимов. В собрании также принимали участие вице-премьер РФ Дмитрий Рогозин, члены академии и эксперты. Рассуждения по этому поводу российских военных и дипломатов по сей день в лучшем случае напоминают пересказ газетных статей и телевизионных программ, носят скорее эмоциональный и оценочный характер.

Ситуация с подобными разработками и в советские времена не была поставлена на должный уровень. Сейчас же балансирует на грани отсутствия. Объясним, почему. Даже в период с конца 60-х исследования США в Советском Союзе включали в себя широкий спектр культурных и исторических изысканий. В лучшем случае весьма ангажировано марксистской наукой исследовались социальные конфликты в американском обществе, профсоюзное движение и т.д. В то же самое время в США советологи рассматривали своего врага с одной точки зрения: на карту СССР смотрели как на схему разделки туши, изучали национальные и внутриэлитарные конфликты, информационные уязвимости и т.д. Другими словами, рассчитывалось наиболее точное и эффективное место нанесения единственного летального удара. И этот удар в конечном итоге был нанесен.

Между тем, такие социальные и информационные технологии, наряду с технологией ненасильственной смены власти, госпереворотов и информационных войн являются главным оружием XXIвека, сродни атомной бомбе в XXвеке. Это оружие является на порядок более эффективным и очень сложным на этапах инженерного планирования и осуществления. Разработкой «чертежей» таких информационных и социальных технологий на Западе занимаются десятки, если не сотни институтов, в год защищаются сотни PhDработ, пишутся тысячи углубленных научных статей и монографий. Эти научные институты детально прорабатывают общую архитектуру современного общества и государства, выявляют его слабые звенья, наблюдают за течением наиболее эффективных экспериментов (Украина, Сербия, Ливия и т.д.). Далее проводят социологическую диагностику, вносят необходимые поправки – и организуют новые акции, направленные на дестабилизацию того или иного государства. Работа ведется при прямой поддержке силовых ведомств, внешнеполитического и оборонного министерств США, а также частными правозащитными и просветительскими фондами и организациями типа Фонда Сороса, Amnesty International, FreedomHouseи других.Научными разработками в этом направлении занимаются такие организации, как Институт Альберта Эйнштейна, Фонд Розы Люксембург, Католический Институт в Польше, Международный центр ненасильственных конфликтов, Арлингтонский институт и так далее.

***

Среди позитивных сдвигов в последнее время можно отметить хотя бы то, что «мягкая сила» и концепция «многополярности», пусть и в весьма сдержанной и «беззубой» форме, были закреплены в ряде официальных документов. Так, в Концепции внешней политики Российской Федерации от 2013 года находим в пункте 20 следующую формулировку:

«Неотъемлемой составляющей современной международной политики становится «мягкая сила» — комплексный инструментарий решения внешнеполитических задач с опорой на возможности гражданского общества, информационно-коммуникационные, гуманитарные и другие альтернативные классической дипломатии методы и технологии. Вместе с тем усиление глобальной конкуренции и накопление кризисного потенциала ведут к рискам подчас деструктивного и противоправного использования «мягкой силы» и правозащитных концепций в целях оказания политического давления на суверенные государства, вмешательства в их внутренние дела, дестабилизации там обстановки, манипулирования общественным мнением и сознанием, в том числе в рамках финансирования гуманитарных проектов и проектов, связанных с защитой прав человека, за рубежом»[6].

Едва ли не впервые официальное обращение к многополярности можно найти в действующей Концепции Национальной безопасности Россий­ской Федерации, сформулированной в документе «Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года». Концепция утверждена указом Президента Российской Федерации от 12 мая 2009 г. № 537[7].

Многополярность упомянута в самом начале — в п. 1:

«1. Россия преодолела последствия системного политического и социально-экономического кризиса конца XX века — остановила падение уровня и качества жизни российских граждан, устояла под напором национализма, сепаратизма и международного терроризма, предотвратила дискредитацию конституционного строя, сохранила суверенитет и территориальную целостность, восстановила возможности по наращиванию своей конкурентоспособности и отстаиванию национальных интересов в качестве ключевого субъекта формирующихся многополярных международных отношений»[8].

Пункт 25 этого же документа гласит:

«25. Национальные интересы Российской Федерации на долгосрочную перспективу заключаются:

·      в развитии демократии и гражданского общества, повышении конкурентоспособности национальной экономики;

·      в обеспечении незыблемости конституционного строя, территориальной целостности и суверенитета Российской Федерации;

·      в превращении Российской Федерации в мировую державу, деятельность которой направлена на поддержание стратегической стабильности и взаимовыгодных партнерских отношений в условиях многополярного мира»[9].

Фатальный контраст геополитической ситуации и деклараций наблюдается в Концепции внешней политики 2008 года. Хотя в ней и говорится, помимо всего прочего, о защите суверенитета и национальных интересов России, в целом она несет на себе печать 1990-х и даже печальной «козыревской внешней политики». Концепция в значительной степени пронизана химерическими положениями, например, об «историческом выборе народов Российской Федерации в пользу правового государства, демократического общества, социально ориентированной рыночной экономики». Подчеркивается некое «единство Евро-Атлантического региона – от Ванкувера до Владивостока», что не является даже панъевропеизмом («от Дублина до Владивостока»), а прямой и неприкрытым атлантизмом, напрямую враждебным национальным интересам России. Политика США представлена в розовом цвете, реальные российско-американские отношения подменены утопией: «Россия последовательно выступает за достижение новых договоренностей с Соединенными Штатами в сфере разоружения и контроля над вооружениями в интересах сохранения преемственности этого процесса, укрепления мер доверия и транспарентности в области космической деятельности и противоракетной обороны, а также по вопросам нераспространения оружия массового уничтожения, безопасного развития мирной ядерной энергетики, наращивания сотрудничества в сфере противодействия терроризму и другим вызовам и угрозам, урегулирования региональных конфликтов». С такой Концепцией внешней политики мы жили до 2013 года. Никаких упоминаний ни о «жесткой», ни о «мягкой силе» найти там невозможно, равно как и о многополярности или полицентричности.

Однако зафиксированная в Концепции внешней политики «мягкая сила» так и осталась лишь руководством к действию и в лучшем случае стала поводом для круглых столов или освоения бюджетных средств. Россотрудничество даже не постеснялось презентовать концепцию «мягкой силы» в разгар вооруженного конфликта на Донбассе в 2014 году, когда нашей дипломатической стратегией в Киеве было провалено все, что только возможно.

Здесь следует заметить, что в США и Европе «мягкая сила» работает, потому что у них имеется предельно ясная идеологическая миссия, ресурсы и возможности. В Российской интерпретации «мягкая сила» сводится к проведению пушкинских фестивалей, выступлению российский вокальных ансамблей и организации кулинарных конкурсов русской кухни за рубежом. Этим сейчас занимаются такие наши негосударственные представители за рубежом, как Россотрудничество и Русский мир. Российский МИД вообще опасается любого намека на открытый контакт с оппозиционными движениями и партиями за рубежом.

Наша «мягкая сила» превратилась таким образом в синоним безвольной, беззубой, нерешительной политики. Причем и исполнителей, и заказчиков это, похоже, устраивает. Подчеркнутая уступчивость, не подкрепленная ни должной волей, ни системой привлекательных мероприятий и соответствующего финансирования наглядно продемонстрировали себя в бессилии российской дипломатии на украинском направлении и последующей спешной перестройке на ходу в результате прямого вмешательства в принятие решений по Украине Президента РФ.

Таким образом, в новой Концепции на основе совсем недавнего исторического опыта «мягкая сила» должна быть переосмыслена и доработана до «справедливой силы» или «вежливой силы». Меняя терминологию и разрабатывая собственные, действенные в наших руках механизмы влияния, мы на шаг опережаем наших противников. Отсылка к справедливости наполняет нашу внешнеполитическую доктрину вполне конкретным ценностным содержанием, укорененным в российских политических и дипломатических традициях.

Даже не имея должного финансового обеспечения и технического инструментария в виде десятков телеканалов и НКО для работы за рубежом, Россия в борьбе за собственный суверенитет и многополярный мир должна опираться на ценностные концепты. «Справедливая сила» может стать такой самобытной системы нашего присутствия в мировой политике.

Также в новой Концепции, на наш взгляд, следует, опираясь на высказывания нашего Президента, признать события конца прошлого века величайшей геополитической катастрофой, которая не только сделала русских самым большим разделенным народом, но заложила основу будущих кровавых конфликтов. Другими словами, от юридических и мало связанных с реальным положением дел формулировок необходимо перейти к прямой артикуляции своих национальных и цивилизационных интересов, а вслед за этим – к перечислению средств их защиты.

В тексте также необходимо констатировать крах Вестфальской системы государств-наций еще во время соперничества США и СССР. Вслед за этим идея многополярного или полицентричного мира является единственным адекватным ответом на пережитую в ХХ веке геополитическую катастрофу, причем не только для России, но и для всего мира.

Многополярность можно обозначить как такую систему международных отношений, которая отстаивает юридическое равноправие национальных государств и признает фактическое влияние множества центров экономической и политической силы. Многополярность оперирует с тем положением дел, который существует не столько de jure, сколько de facto, и отталкивается от констатации принципиального неравенства между собой национальных государств в современном мире. К тому же концепция многополярности жестко оспаривает притязания Запада на монопольное выражение истины.

К тому же негативное отношение к однополярному капиталистическому миру напрямую вытекают из советской дипломатической традиции. Также негативным отношением к строительству «Нового Вавилона» пропитана православная традиция. Еще государь Иван Васильевич Грозный писал, что «Государства всей Вселенной не хотим». Напрямую из этого вытекает защита традиционных религиозных и семейных ценностей в России и за ее пределами. Это одна из основных точек опоры нашей политики за рубежом. Фронтальная оппозиция пропаганде перверсивных форм поведения должна стать ценностной основой нашей внешней политики.

Причем сугубо по форме и набору инструментов наше влияние за рубежом не должно отличаться от американского. Другими словами, пропаганда, прямое и опосредованное влияние должно осуществляться через информационные ресурсы, организованные по ценностному (защита традиционных ценностей) принципу, через социальные и политические сети, не обязательно открыто пророссийские (как не всегда открыто проамериканскими являются правозащитные структуры).

Объектом защиты и субъектом нашего проникновения в социально-политическое третьих стран могут стать подвергающиеся гонениями традиционные религиозные и этнические меньшинства. В этом смысле образцом взаимодействия с множеством народов и культур должна стать Россия, веками собиравшая под крышей единой государственности десятки самых разных евразийских народов.

Подобные попытки уже с успехом осуществлялись российскими антиглобалистами и евразийцами. Так, Антиглобалистским движением России в сентябре 2015 года была проведена конференция «Диалог наций. Право народов на самоопределение и построение многополярного мира». Либеральные СМИ ожидаемо окрестили мероприятие «съездом сепаратистов». На нем присутствовали сторонники свободного Техаса, Пуэрто-Рико, Гавайев, Каталонии, Шотландии, Ирландии, Венеции, Западной Сахары и так далее.

В новой Концепции должен быть недвусмысленно обозначен наступательный характер борьбы за многополярность информационными методами.

В этом ключе открывается практически безграничный потенциал сотрудничества со странами Латинской Америки, сохранившими свою идентичность малыми европейскими народами (баски, каталонцы, ирландцы, баварцы и т.д.), европейскими евроскептиками и т.д. К дружественным социальным и политическим силам за рубежом можно отнести:

1.    Консервативные и традиционалистские партии и движения, открыто противостоящие размыванию собственной идентичности в современном мире (Лига польских семей, французское движение Манифестация для всех, палеоконсерваторы в США и т.д.);

2.    Крупные и малые традиционные религиозные общины, по тем же причинам отстаивающие свое право на коллективную идентичность;

3.    Суверенистские партии, отстаивающие суверенитет своих государств в условиях однополярной глобализации (ирландская Шинн Фейн, австрийская Свобода, французское движение Равенство и примирение и т.д.);

4.    Левые партии и движения, традиционно связанные в прошлом с Советским Союзом и противостоящие капиталистической экспансии США и транснациональных корпораций (арабская БААС, турецкие кемалисты, немецкая СДПГ, итальянские коммунисты и т.д.);

5.    Левые и правые евроскептики, противостоящие диктатуре Брюсселя (немецкие PEGIDA, AFD и dieLinke, французский Национальный фронт, британская UKIPи т.д.);

6.    Разного рода сепаратистские партии и движения на территории потенциального противника (Лига Севера в Италии, движения за независимость Гавайев и Техаса в США и т.д.).

Необходимо, в конце концов, обозначить границы жизненно важного для России цивилизационного пространства, по сути совпадающего в общих чертах с границами бывшего Советского Союза. Прямое военное или при помощи гибридных технологий проникновение на эти территории должно повлечь симметричный ответ. Об этом должно быть недвусмысленно сказано в новой Концепции.

Должна быть сформулирована стратегия не столько военного, сколько информационного сдерживания в сфере социально-политических технологий. Другими словами, вторжение в российское или дружественных государств информационное пространство с потенциалом перерастания в гражданский конфликт не должно оставаться без симметричного ответа. Для этого России необходимы схожие негосударственные и информационные институты, эффективно и за небольшие средства способные поддержать ту или иную силу гражданского противостояния за рубежом (негров и латиноамериканцев в США, сторонников традиционных семей во Франции или суверенитета ФРГ – в Германии).

У потенциального противника должно быть четкое представление, что в случае попытки госпереворота и «цветной революции» в России у нас есть полный инструментарий средств не только для защиты, но и адекватного нападения те ми же средствами.

***

В новой Концепции Внешней политики должен быть ясно и однозначно сформулирован образ врага. Политика как таковая, в том числе внешняя, невозможна без политического противника. Соединенные Штаты Америки и Великобритания – ядро противоположного, атлантического полюса, по геополитическим причинам с нами непримиримо враждующего. В международных отношениях это антитеза Евразии. Мировая экспансия англосаксонского мира, поддерживаемая международным финансовым капиталом – то, что лежит в основе противостояния атлантистского и евразийского полюсов. Но в то же время Концепция внешней политики России должна подчеркивать: наша цель не уничтожение США и Великобритании, а введение их в определенные рамки. В частности, речь могла бы идти о возвращении к «Доктрине Монро» (1823г.) – разделению мира на континентальную и американскую системы государственного устройства, провозглашению невмешательства США во внутренние дела Континента и, соответственно, невмешательства континентальных держав во внутренние дела стран Западного полушария.

***

Россия нуждается в уникальной дипломатии. Ни одна страна в мире не имеет такого количества соседей, как Россия. Соседство с двумя десятками стран предполагает проведение политики, расширяющей пространство коллективной безопасности на евразийском континенте. В этом смысле Россия давно должна была начать формирование восточного аналога ОБСЕ, в том числе евразийский ответ гаагскому трибуналу.

Множество конфликтов на евразийском континенте (приднестровский, карабахский, абхазский, украинский и др.) могли бы быть решены с помощью, например, такого института, как Парламентская ассамблея Евразии.

Россия сегодня участвует в разного рода переговорных форматах типа «шестерки международных посредников по Ирану» или «ближневосточной восьмерки» — и это важно. Но часто российские дипломаты садятся за стол переговоров в качестве партнеров по игре, смысл и правила которой придуманы не в России. Пришло время сформировать собственную геополитическую повестку.

Россия нуждается во внешнеполитической доктрине, опирающейся на силу интеллекта и духа, а не на заимствованные технологии десятилетней давности, которые едва ли пригодны для нашей страны уже потому, что Россия не Европа и не США.

Самое главное — изменение Концепции внешней политики есть изменение всего политического мировоззрения, а вслед за ним – правовых и политических институтов. Оно не может не идти параллельно изменению Конституции, возвращению традиционного отношения к власти, культуре, земле.


[1] [Электронный ресурс] URL: www.lenta.ru/news/2016/04/09/national/  (дата обращения 20.08.2016)

[2] См. «От диктатуры к демократии», «Политика ненасильственного действия», «Ганди как политический стратег», «Сделать Европу непокоренной», «198 методов ненасильственного действия»

[3] См. «Сильнее силы»

[4] См. «Госпереворот: практическое пособие», «Стратегия: логика войны и мира»

[5] Аналитический центр Катехон – www.katehon.com [Электронный ресурс] URL: http://katehon.com/ru/article/vliyanie-amerikanskoy-ideologii-na-rossiyskoe-soobshchestvo-mezhdunarodnikov(дата обращения 20.08.2016)

[6] Концепция внешней политики Российской Федерации – www.archive.mid.ru 2013 [Электронный ресурс] URL: http://archive.mid.ru/brp_4.nsf/0/6D84DDEDEDBF7DA644257B160051BF7F (дата обращения 20.08.2016)

[7] Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года. — www. scrf. gov.ru. 2009. [Электронный ресурс]URL: http://www.scrf.gov.ru/documents/99.html (дата обращения 20.08.2016).

[8] Там же

[9] Там же

ПОДЕЛИТЬСЯ
Андрей Коваленко

Коваленко Андрей Алексеевич (р. 1985) — политолог, эксперт по внутренней политике России. Защитил дипломы филолога-германиста и специалиста госуправления. Сфера научных интересов: международные отношения, взаимоотношения России и Украины, европейская интеграция, мировые геополитические процессы. Эксперт Изборского клуба.