Когда примерно тридцать лет тому назад, в 1988-м или 1989-м году я впервые прочитал текст Проханова, я был им задет. Это был очерк, посвящённый ракетным войскам стратегического назначения, и меня поразил натурализм, с которым писал автор.

Потом я был поражён его текстом под названием «Трагедия централизма». Это был 1990-й год. Мы, молодые тогда офицеры, были все проникнуты происходящим, мы боялись за свою страну и никак не могли понять, почему ни на каком уровне ни от кого нет ясного ответа демократам, как тогда говорили, а сейчас сказали бы — либералам. Не было никакого интеллектуального центра, который мог бы с ними эффективно бороться. Вот тогда‑то я впервые и прочитал статью, которая мне показалась прекрасным ответом — «Трагедия централизма». Я поехал брать интервью у автора статьи, у Александра Проханова. У нас был очень долгий разговор, интервью, которое для меня стало фактически прологом к новым страницам моей жизни.

Проханов в мою жизнь вошёл как один из самых близких и оказавших влияние на мою жизнь людей, наверное, второй после моего отца. Потому что именно с Прохановым я стал тем, кто есть я сегодняшний. К Проханову я пришёл молодым капитаном, военным журналистом, который многих вещей не понимал, не осознавал. Держась за него, тянувшись за ним, я вышел на новую орбиту для самого себя. Он научил меня многим вещам, которыми я обязан только ему. Он научил меня прощать. Никогда не видел человека, который способен прощать людей настолько искренне, насколько делает он. Научил категорически не дорожить собственной репутацией. Проханов никогда не держался за репутацию, если этого требовало дело, если этого требовали интересы и если это было связано с высшими ценностями.

Я пришёл работать к Проханову в апреле, а уже в августе состоялся знаменитый путч, после которого газета была названа красно-коричневой, газетой «коммунофашистов». На газету начались гонения, хотя она на тот момент была просто литературной газетой. В ответ на это из мягких, обитых мехом ножен газеты, которая называлась «Газетой писателей России», одним движением руки был извлечён блестящий стальной клинок, который назывался уже «Газетой духовной оппозиции». Это уже была не литературная газета, это был настоящий железоруб, который дальше, на протяжении всех лет своего существования, являлся одним из основных политических органов нашей оппозиции. И, отработав там всего четыре месяца, я оказался перед выбором: уходить из газеты и продолжать военную карьеру, как от меня требовали после августовского путча начальники, либо что-то менять. И самому сейчас сложно поверить, но я тогда, ни дня не сомневаясь, выбрал газету, выбрал Проханова. И с тех пор никогда об этом не жалел.

Мы с ним прожили целую человеческую жизнь: 30 лет — это как поколение в истории людей. И, прожив рядом целое поколение, я видел разного Проханова. Я видел великолепного писателя, что пишет удивительные вещи, которыми зачитываешься. Я видел очень жёсткого, авторитарного, но при этом абсолютно сверхинтеллектуала, писателя, который одной своей строкой может начать войну, а другой её закончить.

Я видел Проханова-человека. Видел, как он заботится о друзьях, о близких, и как он может встречать тебя, раненого, из госпиталя, хотя сам в этот момент находится в розыске. Я видел разного Проханова. Но я никогда не видел Проханова маленьким, Проханова, который был бы недостоин самого себя. Проханов — это вселенная. Вселенная в русской истории. Это когда-то, возможно, будет оценено. Потому что представить себе последние тридцать лет жизни страны без Проханова крайне сложно. И влияние его на процессы, которые идут в стране, при всём том, что он никогда не был депутатом, не был премьером, президентом или министром, даже никогда не был членом партии никакой — ни КПСС, ни КПРФ, — тем не менее, его влияние просто грандиозно. И идеи, которые газета «Завтра» озвучивала (сначала в «Дне», а потом в «Завтра») на протяжении почти двадцати пяти лет — идея единства красных и белых, идея единства русской цивилизации, советской цивилизации, идея империи как высшей формы развития семьи народов — именно эти идеи сегодня фактически стали государственными идеями. У нас официально отсутствует государственная идеология, Конституцией запрещено, но эти идеи, тем не менее, сегодня владеют умами миллионов. И эти идеи были впервые сформулированы внятно и аргументированно и возведены в учение — Прохановым.

И сейчас мне немножко грустно. Потому что я не хочу юбилеев. Я хочу, чтобы он оставался всё тем же Прохановым — вне возраста, Прохановым, которого я впервые увидел 30 лет назад и для которого я, как самурай, когда-то отрубил кончик левого мизинца и с тех пор принадлежу ему с потрохами.