Мечта пребывает вне времени, но у неё есть разные возрасты… Детство и юность мечты, когда небо ближе, солнце ярче, когда верится, что мечта сбудется, но при этом останется сказкой, тайной, чудом… Зрелость мечты, когда уже пережиты первые разочарования и лишения, преодолены первые искушения, когда мечта сопрягается с постоянной работой, с неимоверным усилием — ради того, чтобы развеять мрак и озарить мир светом. Старость мечты, когда взираешь на всё с вершины десятилетий, когда в отдельную жизнь укладываются целые эпохи, необъятные пространства, когда надеешься, что нет ни ветхости, ни тлена, уповаешь на то, что смерть одолима.

У каждого народа — свой возраст мечты. Мечта Востока подобна седовласому старцу: его поступь размерена, слова мудры, за его плечами народы и царства, древние письмена и тайное знание. Американская мечта — витальное существо, провозгласившее себя гегемоном, стремящееся разрушить чужие мечты, отрицающее всё былое. Африканская мечта —  дитя, которое, кажется, потерялось во времени, отреклось от всех летоисчислений, отчего и осталось младенцем. Он наивен, един с природой, ещё не оторван от первобытных ритмов.

Русская мечта живёт одновременно в нескольких возрастах. Она и младенец, и муж, и старец. Русский мечтатель, как бы порой короток ни был его земной путь, всегда проходит все возрасты мечты. Иногда детская мечта может настигнуть старика — вернуть яркость красок, глубину дыхания, доверчивость и простоту. А зрелая мечта может явиться ребёнку и донести ему смыслы, сокрытые от тех, кто уже давно «плетётся с ношей».

Поэт Арсений Тарковский изведал все возрасты русской мечты, увидел её в отсветах разных эпох. Рождённый в пору символистов и футуристов, одолевший «долгие вёрсты войны», заставший «эстрадный размах» шестидесятников и светлую грусть певцов «тихой родины», Тарковский породнил в своей поэзии многие традиции, сделал созвучными Золотой и Серебряный век поэзии, надвременное слово Древней Руси и прижившийся в нашем стихе античный гекзаметр.

Три мечты вели Тарковского поэтической тропой. Мечта о поэзии, в которой слово возникло как предчувствие, предощущение, как поток нерасчленённых звуков, как ослепительные вспышки образов. На мир будто наложили огромную лупу — и всё в нём увеличилось, прояснилось, стало важным. Через эту лупу Тарковский отчётливо разглядел первое слово, начертанное на крыльях стрекозы. Из этого слова, как из смолистой почки, начали разрастаться стихи. В них поэт смог увидеть себя со стороны — мальчиком с корзиной в руках. Присмотрелся — и вместо спелой земляники узрел в лукошке зарю. Поэт рождал слова и строки, но при этом не он творил «вседневный человеческий словарь», а словарь созидал поэта: делал более цепким взор, более чутким — слух. Первое стихотворение поэт написал в голодный год и словно умножил хлеба, утолив вдохновением глад духовный:

Первое стихотворенье

Сочинял я как в бреду:

«Из картошки в воскресенье

Мама испекла печенье!»

Так познал я вдохновенье

В девятнадцатом году.

Во время войны хлеб перед Тарковским предстаёт сожжённым пшеничным полем. С этим приходит вторая мечта — мечта об одолении врага. Враг всюду истребляет спелые колосья, будто стремится обесплодить русскую землю, лишить её будущего, чтобы русский труд оказался напрасен, чтобы у грядущих лет не было ни муки́, ни караваев:

Вы нашей земли не считаете раем,

А краем пшеничным, чужим караваем.

Штыком вы отрезали лучшую треть.

Мы намертво знаем, за что умираем:

Мы землю родную у вас отбираем,

А вам — за ворованный хлеб —  умереть.

Сожжение хлеба для Тарковского сродни избиению младенцев. Он зовёт на помощь все многовековые силы России: кличет ратников князя Игоря, молит Андрея Рублёва заслонить Отечество духовным щитом Троицы.

Но поэт мечтает одолеть врага и иным путём. Нужно «вернуться в до-войны», в 21 июня, в тот субботний день, когда все несли букеты цветов и радовались солнцу. Нужно в прошлом стать пророком и успеть предупредить всех, кто будет убит, замучен, ранен, пленён. Нужно хоть на мгновение сместить временную ось и уберечь летний день от надвигающейся тьмы. Тарковский мечтает, что однажды в истории появится брешь, которая станет спасительным потаённым ходом для своих и чёрной дырой безвременья для врага.

Третья мечта — мечта о грядущем. Она приходит, когда «меркнет зрение» и «глохнет слух». Если тебе не суждено пожить в будущем, то пусть оно откроется в поэтической строке, пусть «грядущее свершается сейчас», чтобы ты стал живым свидетелем «праправнуковой славы». Пусть ангел лёгким лебяжьим крылом нарисует силуэт будущего на снегу. Пусть твои сны приснятся потомкам, и всё, что ты недовоплотил, воплотят они.

Однажды все три мечты Тарковского сольются и наступит белый день. День невыразимой благодати:

Камень лежит у жасмина.

Под этим камнем клад.

Отец стоит на дорожке.

Белый-белый день.

 

В цвету серебристый тополь,

Центифолия, а за ней —

Вьющиеся розы,

Молочная трава.

 

Никогда я не был

Счастливей, чем тогда.

Никогда я не был

Счастливей, чем тогда.

В этот день поэт «перевоплотится в слово», станет «устами времени и пространства». Белым днём разольётся аромат рассветной земляники, «на полоски несжатого хлеба золотые ладьи снизойдут». В белый день залетит стрекоза с изначальным словом на прозрачном крыле. «В сизом молоке по плечи из рая выйдет в степь Адам» и всё в мире переназовёт. В новом словаре праотца не будет слова «война», а значит, отныне не будет самой войны. Белым днём «идёт бессмертье косяком», и поэт ставит сети.

Тарковский угадал русскую мечту. Нашу общую грёзу, общее чаяние. Русская мечта —  белый день. Белый день — небесное время и небесное пространство. «Господи! хорошо нам здесь быть…»

ИсточникЗавтра
Михаил Кильдяшов
Кильдяшов Михаил Александрович (р. 1986) — русский поэт, публицист, литературный критик. Кандидат филологических наук. Секретарь Союза писателей России, член Общественной палаты Оренбургской области, председатель Оренбургского регионального отделения Изборского клуба. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments