Литература на миг, на день, на год, на век, на вечность — впереди жизни. Поэты не прозревают действительность, не предугадывают её, а предопределяют. Жизнь станет такой, какой её напишут в стихах. Если слово сгустит тьму — будем жить во тьме, если источит свет — оденемся светом.

Литература подобна игле, что прокалывает время и тянет за собой жизненную нить. Пока неведомо, какое сейчас пронзается столетие — столетие радости или печали. Жизнь застыла, потому что литература на перепутье, литература выбирает направление. Новый творческий метод — новый этап истории.

Что грядёт на смену постмодернизму? Утомились ли от него? Насытились ли пустотой? Ищем ли мы новых смыслов? Что возьмём мы в новую эстетику от постмодернистов? Что в ней преодолеем? Что отринем навсегда? Важно найти сегодня такие тексты, где ирония, симулякры и «смерть автора» дают последний, уже нерешительный бой, издают последний, уже предсмертный вздох.

Иван Кононов — поэт превозмогающий постмодернизм: в себе, в своём сознании, мироощущении, в каждом нынешнем стихе, в каждом слове. Его поэма «Гиперборейцы. Воскрешение» — это битва постмодернизма с чем-то лишь только наметившимся, с тем, чему ещё предстоит дать имя. Постмодернизм здесь — тварь скользкая, что почуяла на плечах ещё не появившиеся крылья. Но как бы сквозь толстый лёд, пронзённый солнечным лучом, уже можно разглядеть, во что эта тварь переродится и куда полетит.

Арктика—Арктида—Гиперборея — образ потерянного земного рая. Точка рождения всего: человеческой цивилизации, слова, пространства, времени, истины. Край, над которым никогда не заходило солнце, где было вечное лето, где, по свидетельству античного историка, царило всеобщее благоденствие, где умирали не от болезней и старости, а от «пресыщения жизнью». Но то ли метеорит изменил точку опоры Земли, то ли грех ворвался в бытие: равновесие тепла и холода нарушилось, земной рай заледенел. Быть может, Эдем после изгнания из него Адама и Евы превратился в Арктиду.

Но Гиперборея не погибла: она лишь на время заморозила спасительные смыслы, сокрыла во льдах образы грядущего. Потому постигшие Арктику, постигнут будущее. Потому «за право на неё претендовать» идёт непрестанная битва — не ради земных богатств, а ради небесных озарений. Но расколоть, растопить, продышать льды сможет только светоносный народ, тот, который не возвысит себя над остальными, а напитает весь мир обретённой мощью, «вдохнёт новую жизнь в планету».

Русский путь — это путь в Гиперборею. Русская мечта — отогреть Арктиду. Наши предки приумножали русские земли, раздвигали горизонты, чтобы дойти до той страны, что «за северным ветром». Стремились к ней по подводным параллелям, по космическим меридианам, грезили попасть туда, где времена и сроки России завязываются в пуп земли, упираются в Алатырь, сказочный бел-горюч камень. На Арктиде ни одна эпоха русской истории не окажется вычеркнутой, русское противоречивое бытие предстанет во всей полноте: с мороком и сиянием, с ожесточением и милосердием. Гиперборея откроет смысл всех жертв и лишений, всех казней и милостей, всех поражений и побед.

На пути в Гиперборею — Соловки, где «под расстрел подставляет голову зачарованный монастырь». Обитель превращается в лагерь и тюрьму, в которых «власть не советская, а соловецкая». Обезумевший СЛОН трубит, неумолчный СТОН сотрясает льды Гипербореи, и через эту какофонию соловецкому узнику Христофору-Божьему сыну-Гордынину открывается путь к прародине. В предчувствии новых смыслов к вестнику спешит «буревестник революции». Максим Горький тоже ощущает пульс Арктиды. Милосердный ницшеанец надеется, что благодаря Арктиде советский сверхчеловек не утопит, а вознесёт на новую высоту всё былое. Неведомо, гордыней или гордостью, сладостью или горечью напитал Христофор Гордынин Максима Горького во время их соловецкой беседы, но писатель покидает остров со слезой в глазу — с первой каплей оттаивающей Гипербореи.

Почти через век Максим Горький станет ледоколом, на котором молодогвардейцы нашего времени будут прокладывать новый северный путь к «той стране, что сегодня придаст новый смысл и мыслям, и снам». Будут превращать проект «Арктика» в арктическую реальность, а реальность — в небесную арктическую мечту. На ледоколе — потомки тех, кто выпускал расстрельные пули на Соловках. Одна из этих пуль предназначалась Христофору Гордынину. Но ведун взором остановил её, заставил на миг замереть в пространстве, а потом вихри истории подхватили пулю и понесли сквозь прошлое, настоящее и будущее, через все русские пространства. Эта пуля была отлита из пуль Ипатьевского дома, из пуль, угодивших в живот Пушкина и грудь Лермонтова. Смертоносная пуля на каждом новом витке истории ранила Россию, сбивала её в самой высокой точке полёта, прошивала трёх китов, на которых держится гиперборейская земля:

Тот выстрел в Соловках, увы, не канул в лету,

И пуля, замерев, продолжила свой путь.

И Родина сама идёт под пулю эту,

И подставляет ей то голову, то грудь.

И поступь широка, хоть жесты неумелы

И не понять уже, где жертва, где палач,

И в пуле той сполна скопились все расстрелы,

И злоба двух сторон, и стон, и гнев, и плач.

Лесоповалов шрам, следы каменоломен,

Застенки рудников, проклятье лагерей,

Смертельный в ней заряд всё более огромен.

Как от неё сберечь тебя, Гиперборей?

У кромки полыньи — то айсберг, то торосы,

Здесь — ни предателей, ни вражеских армад.

Когда же, наконец, поймут великороссы,

Что только изнутри нас ждёт и рай, и ад?

Целый век Христофор Гордынин, не взявший эту пулю на себя, гоняется за ней по всему русскому миру и никак не может пересечься с её адской траекторией. Вестнику нужно успеть перехватить летящую смерть, пока она не угодила в сердце Арктиды. Гордынин проходит насквозь эпохи и географические широты, перемещается из реальности в виртуальность, проникает в блоги пассажиров ледокола «Максим Горький», разгребает сор пустословных комментариев, вещает через мониторы о прародине, указывая к ней кратчайший путь.

На глубоководном аппарате «Россия» с ледокола подо льды Арктики погружаются добровольцы. Но «пули соловецкой злая сила», порождённая прадедами, настигает правнуков и торпедирует «Россию». Она принимает на себя удар, чтобы весь мир обрёл спасение. Экипаж успевает извлечь из таинственной подводной пещеры саркофаг. Жрец, восставший из саркофага, ударом посоха разбивает льды Гипербореи:

Обнажён материк.

Тающий океан бурлит, а по берегам

Появляются воскресающие гиперборейцы то тут, то там.

Вон — Пушкин выходит из пены морской,

За ним — Гагарин, Чайковский, Толстой и Крамской…

Наступает одновременность всего, пробуждение всех усопших, встреча потомков с пращурами, примирение жертв и палачей. Поэтом овладевает меряченье — то ли вдохновение, то ли откровение. Симулякры развеиваются, каждый образ наполняется густым смыслом. Тревожишь гипертекст — и погружаешься не в пустоту, а в идею, а за ней в следующую, всё глубже и глубже. В стихи из разных эпох стекаются метафоры и символы, но они не вытесняют, не пожирают, а усиливают друг друга, делают плоскостное объёмным. Нет ни масок, ни грима, вокруг «прошлых и будущих ликов мироточение». То, что начиналось как фантазия, как игра, стало сакральным текстом, поэмой о русском чуде, русской мечте.

Иван Кононов посмотрел на действительность и увидел за ней нечто большее по масштабу и по сути. То, чего не вместит былая эстетика, всё делившая на ноль. Кононов всё умножил на бесконечность, прозрел в реальном священное, предощутил сакральный реализм как творческий метод. Нить жизни, которую постмодернисты выдернули из иглы литературы, Кононов вновь продел сквозь узкое ушко. «Гиперборейцы» — это древний манускрипт, добытый из глубин поэтического сознания. Он «наполняет нас гордостью, силой и радостным будущим». Это донесение нашему замершему веку о России вечной.

ИсточникЗавтра
Михаил Кильдяшов
Кильдяшов Михаил Александрович (р. 1986) — русский поэт, публицист, литературный критик. Кандидат филологических наук. Секретарь Союза писателей России, член Общественной палаты Оренбургской области, председатель Оренбургского регионального отделения Изборского клуба. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments