На моё государство навалилась страшная тяжесть. Тяжесть небывалая, непосильная, такой не случалось вовек. Моё государство звенит и гнётся, как рессора на страшных ухабах. Гремит, как набатный колокол. Ревёт, как реактивный двигатель. Оно раскалено добела, плавится, отекает свинцом, слезами и кровью. Моё государство в опасности. Оно выстаивает, хочет понять, за что ему такие великие тяготы.
В двадцать втором оно понимало, что идёт спасать русский народ Донбасса, который убивали ракетами, атаковали его хрупкие блокпосты артиллерией, грозили учинить ему резню, какую учинили русским в Одессе. После Иловайска, Дебальцева нам стало понятно, что миру в Донбассе не быть, что Украина строит нацеленный на Россию военный таран, отравлена чёрными ядами фашизма, в ней зреют Кейтель и Гитлер, и пока не разрушим военный таран, не иссечём из украинского чрева фашистский эмбрион, России не быть. И мы начали Специальную военную операцию.
Войска сражались под Одессой и Харьковом, шли к Херсону и Запорожью, и мы знали, что возвращаем в Россию её отторгнутые исконные земли, воссоединяем самый большой разделённый в мире русский народ. Мы сражались за попранную историческую справедливость.
Залязгали военные конвейеры Европы, валом пошло на Украину оружие Запада, заскрежетали гусеницы «Абрамсов», взревели «Хаймарсы», полетели «Шторм шедоу», и мы поняли, что война на Украине — это война против ига, которое навалилось на Россию в ночь проклятого августа, когда танки Язова ушли из Москвы и отдали Россию под власть чудовищного беспощадного ига. С тех пор Россия сбрасывала иго, сражалась на баррикадах Дома Советов, собирала по гайке, по заклёпке свою разорённую индустрию, изгоняла из власти продажных холуёв и предателей, вернула красное Знамя Победы, вернула Крым. И повстанцы Донбасса были подобны баррикадникам девяносто третьего года, а блок-посты под Донецком и Луганском были подобны той священной баррикаде. СВО повторяла священную войну, которая велась на Куликовом и закончилась разгромом орды.
Запад превратил Украину в оружие, которым добивается победы над Россией на поле боя. Он желает сокрушить Россию как историческое явление, уничтожить её государство, её язык, её народ, её историческую память. «Пусть Россия умрёт, как умерли государства прошлого. Пусть русский язык умрёт, как умерли языки Месопотамии и Нила. Пусть русский народ умрёт, как умерли народы, от которых остались глиняные таблички с загадочными письменами, черепки разбитых сосудов».
Запад возжелал превратить Россию в ничто. И война на Украине стала Священной войной, на которой Россия спасает себя от необратимой ужасной смерти, когда место, где когда-то цвела Россия, поливают козлиной мочой, посыпают негашёной известью, заливают бетоном, и на огромной — между трёх океанов — бетонной площадке устраивают развлекательный центр, где на эстраде пляшут отвратительные смешные куклы, изображающие русских святых, поэтов, вождей.
Запад вооружил Украину не только танками и дронами. Он оснастил украинский Генштаб искусными военными советниками, умением направлять украинские дроны к русским оборонным предприятиям, нефтеперерабатывающим заводам, к торговым и логистическим центрам. Он оснастил украинскую идеологию идеей тотального уничтожения России, идеей тотальной русской смерти. Каждый выпущенный украинцами дрон, каждый излетевший из ствола снаряд, просвистевшая пуля несут в себе идеологию тотального истребления России. Мы чувствуем опаляющий нас адский огонь — идеологию русской смерти. Этой идеологии мы противопоставляем идеологию русского бессмертия.
На Украине сражаются две силы, два оружия, две идеи: вскормлённая Западом идеология русской смерти и глубинная, живущая в недрах русской истории идеология русского бессмертия. Все тяготы, которые несёт сегодня русский народ, все непомерные усилия, все знания о любви, красоте, благодати, вся русская непобедимая мощь, всё бесстрашие и жертвенность русских людей, все сакральные таинственные силы, превращающие русского человека в Пересвета, в Александра Матросова, в Евгения Родионова, в Дашу Дугину, — эти тайные силы питают русское бессмертие. И на линии боевого соприкосновения в украинских степях стоят дивизии русских Пересветов: и двадцать восемь тысяч гвардейцев-панфиловцев, и Храм Василия Блаженного, и Мавзолей, и младенец на материнской груди, и полевой цветочек, и пылающие в морозных небесах русские звёзды. Русское бессмертие поднимается в рост из окопа и идёт в штыковую атаку, и русская смерть отступает, плавится, капает чёрными ядовитыми каплями. И там, где падает капля, вырастает маленькая чёрная свастика, её давят раскалённые гусеницы танка Т-34 — танка русского бессмертия, танка Русской Победы.
Как хороши, как свежи были танки!
Как глубоки под Харьковом окопы!
Мы погребали бренные останки
Когда-то восхитительной Европы.
О, русский танк, ты прекрасен, как девочка с персиками, грациозен, как Галина Уланова, скромен, как полевой цветочек, чист, как слеза ребёнка. Ты благоухаешь, как цветущий шиповник, пахнешь, как каравай хлеба. Ты слаще мёда и земляники. Ты тёпл, как русская печь, сладкозвучен, как певец Хворостовский. В профиль похож на Пушкина, анфас ты — вылитый Лев Толстой, со спины — уходящий по ялтинской аллее Чехов. Там, где проходишь ты, начинает колоситься рожь. Твоим именем называют русских младенцев. Ты благороден, многомудр, задумчив, смешлив. Хохочешь над пустяками, плачешь, когда обижают котёнка. Тебе нравятся русские летописи и рассказы Платонова.
Когда ты любуешься на закат и смотришь на Запад, туда, где Эйфелева башня, Кёльнский собор, Вестминстерское аббатство, где Статуя Свободы и Бруклинский мост, о чём ты думаешь, о, русский танк?
Я помню, как под Аргуном, уклоняясь от чеченских гранатомётов, мчался танк, оставляя за собой громадную рытвину, фонтаны грязи. Как он был прекрасен, этот русский танк! Знать, у бойкого народа мог он родиться.
Я помню танк на Саланге. Отвернув назад пушку, он бодал горящий наливник, толкал его к пропасти. И наливник летел, охваченный пламенем, падал на камни в реку и горел, превращая реку в поток огня. Танк задумчиво смотрел, и мне казалось, его стальные губы шептали: «Мисюсь, где ты?»
Помню русский танк в африканской пустыне Калахари. Его получили с советских складов повстанцы Намибии. Рядом в песках бродили бушмены, крохотные, с огромными животами, несли на плечах деревянные луки, а у пояса колчаны со стрелами; пасли своих тощих коров. И броня русского танка раскалилась добела от африканского солнца. Танк был окружён прозрачным голубым огнём, был русской свечой, поставленной в африканский подсвечник.
Помню танк, сошедший с конвейера «Уралвагонзавода». Он торопился на эшелон, чтобы уйти под Сумы и там принять бой. Он мчался к эшелону весело, молодецки, спешил туда, где сразит его «Джавелин». Был похож на восторженного Петю Ростова, летящего в свой первый и последний бой.
Помню танк у блокпоста под Луганском. В него угодил тяжёлый снаряд. Он стоял обугленный, с чёрной дырой в броне, с опавшей пушкой, в лепестках изорванной стали. Он был усыпан розами, был увит ленточками, на нём горели свечи, лежал значок с портретиком Ленина. Он был языческим повитым лентами деревом, был церковным алтарём с застывшими каплями воска, был Мавзолеем, к которому стекались люди. Он был русской летописью, на которой автогеном было выведено: «Откуда пошла есть Русская земля».
Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский танк!
P.S. Линия соприкосновения проходит по земле, по морю, по небу и по ресторанам.
