— Начать сегодня мы запланировали со слов Владимира Путина, с его реплик и набора тезисов, которые были озвучены на встрече с моряками Военно-Морского Флота в Санкт-Петербурге. В принципе, Владимир Путин нового-то ничего не открыл. Наверное, никаких глаз никто не открыл, ничего нового или прорывного не обнаружил. Но он в очередной раз напомнил, что в определённых, достаточно частых случаях поведение западных стран своими действиями откладывает, уводит, так сказать, прячет на второй, третий, пятнадцатый план Устав Организации Объединённых Наций, пытаясь привести мир к какому-то своему порядку, к своему видению. Ну, это, мягко говоря, неправильно. В данном случае Владимир Путин сравнил подобное поведение с тем, что это как выпустить джинна из бутылки — мол, потом не остановить. Очень многослойный получается тезис. Да и в принципе на встрече с моряками было сказано многое. На что вы обратите внимание? Как это прокомментировать или вообще воспринимать?
— Здесь есть декларативная сторона: мы подчёркиваем свою приверженность системе ООН, ялтинской модели, сложившейся по результатам Великой Отечественной и Второй мировой войн, и руководствуемся ею. Ялтинский мир, чья структура заложена в ООН, был двуполярным. В нём существовал паритет только двух по-настоящему суверенных держав — США и СССР. Все остальные блокировались: кто-то примыкал к США, кто-то к СССР. На этом дуальном балансе сил всё и держалось, плюс было Движение неприсоединения (Индия, Югославия и другие страны), которое хоть и было многочисленным, но самостоятельной политической позиции не имело, лишь маневрируя между двумя полюсами. Эта модель ООН устраивала тогда и нас, и Америку. И сейчас президент подчёркивает, что демонтировать её — чем Запад занимается последние почти 40 лет — очень опасно.
Запад начал демонтаж этой двуполярной модели ещё с конца 80-х годов, и мы, к огромному сожалению, ему в этом помогли. Мы сами, своими руками распустили Варшавский договор и развалили СССР, фактически согласившись с однополярным моментом, возникшим в результате распада Союза. Мы выбросили белый флаг и сдались. И хотя мы ещё что-то невнятно бормотали про ООН и Ялтинский мир, это уже никто всерьёз не воспринимал. Запад принялся перестраивать мировую модель под свою однополярную систему — под «лигу демократий» и прочие институты. К большому сожалению, до прихода Владимира Владимировича Путина к власти мы в этом соучаствовали, фактически выпуская этого джина из бутылки. Мы сами совершили геополитическое самоубийство, позволив джину однополярности вырваться наружу.
С того момента — почти 40 лет назад — ООН как реальная система международных отношений уже не существует. Мы защищаем её как фантомную боль, как то, в чём мы были как минимум вторыми, а то и первыми. После нашей самоликвидации — геополитического суицида, совершённого Горбачёвым, Ельциным, либералами и всем государством в целом, — что оставалось делать Западу? Двуполярный мир исчез, один из полюсов самоуничтожился, осталась лишь однополярность. Запад стал подгонять систему международного права под так называемый «порядок, основанный на правилах».
Но потом для Запада что-то пошло не так. Эта трансформация международного права столкнулась с сопротивлением. И этим сопротивлением стала Россия — именно Россия Путина, а не та Российская Федерация, которая изначально капитулировала. Ведь РФ была построена вокруг белого флага капитуляции во всех своих институтах, приняв идеологию, политику, ценности, образование и мировоззрение своего геополитического врага. Мы просто сдались в плен.
И неудивительно, что они с нами так обращались. Но Путин сказал: «Я не хочу быть рабом и провинцией Запада» несмотря ни на что, — несмотря на то, что, казалось, будто мы проиграли, но мы не проиграли. И он стал укреплять наш суверенитет.
Параллельно с этим Китай пошёл по совершенно другой модели. Он почти вписался в этот Запад, сделав вид, что полностью признаёт его правила: в экономике подчинился, в политике чуть-чуть сохранил свои позиции, но в целом был готов стать частью глобального мира. И вдруг оказалось, что у Китая был свой хитрый план — в отличие от нас. Он заключался в том, чтобы воспользоваться методологиями однополярного мира Запада, скопировать их (по сути, просто всё украсть) и построить мощь на основе собственных преимуществ: демографии, трудолюбия, усидчивости и работоспособности гигантского китайского населения. Всё это удалось перенести внутрь страны, и когда Запад спохватился, перед ним уже стояла огромная конкурирующая цивилизация. Опять однополярность оказалась под вопросом.
Получилось так, что благодаря восстанию Путина против статуса провинции — а ведь в 90-е годы мы практически стали провинцией Запада, и нам предлагали наслаждаться этим статусом, — началось восстание российской провинции, которое продолжается до сих пор. А Китай пошёл по-другому и за счёт этого нашёл собственную дистанцию по отношению к Западу. Добавим к этому две другие бодрые фундаментальные силы — шиитский Иран и КНДР, не склонившие голову. Так появились первые наброски многополярного мира, с которыми мы работаем сейчас.
И вдруг мы обнаружили, что при наличии этих четырёх полюсов, которые больше не являются провинциями (или по крайней мере не признают себя таковыми) и воюют с однополярностью, существует ещё организация ООН. Она так и не была реформирована под однополярный мир. Я не думаю, что кто-то всерьёз считает, будто эту фантомную боль двухполярного мира, оставшегося после Ялты, можно реально спасти. Но, по крайней мере, это некое дипломатическое прикрытие для строительства уже совсем новой системы на базе БРИКС. Однако та прошлая, ООНовская система существует и уже не имеет прежнего смысла.
Запад продолжает вести дело к однополярности, и Трамп — несмотря на надежды, что он будет вести себя иначе, — не стал альтернативой, полностью продолжив курс на однополярную гегемонию. БРИКС пока тяжело создавать свою собственную систему, хотя работа над этим ведётся. Поэтому я думаю, что ООН — это просто промежуточный момент. Перед тем как перейти к новой многополярной системе международного права, мы сохраняем остатки, рудименты, фантомные образы этой уже не существующей двуполярности, чтобы продолжать сопротивляться однополярной модели.
Но джинн выпущен. И самое неприятное, что выпущен он не только врагами — Западом, — но и нами тоже. Мы сами себя ликвидировали. Понимаете, когда человек совершает акт самоубийства, он грешит дважды: перед собой, поскольку не имеет права так легко сдаваться, и перед Богу. Самоубийство — страшный грех. Вот этот страшный грех и совершил Советский Союз, его политическое руководство, когда сам упразднился и передал власть чистой колониальной администрации либералов-западников. В этом и заключается главная проблема.
— Если посмотреть на современную геополитическую ситуацию, её сложно представить без такого феномена, как социальные сети Дмитрия Анатольевича Медведева. К ним относятся по-разному, но в определённой мере это и выпуск пара, и предельно ясный, чёткий сигнал, звучащий как крайность. Сигнал о том, что на территории России по-прежнему существует и развивается великое государство — не самое слабое, с ядерным оружием и мощной экономикой. Медведев, простите за просторечие, «по-пацански» напоминает о последствиях, которые обязательно настанут, и о том, что с большим Русским миром шутить не следует. Существует официальная дипломатическая линия первых лиц, где всё высказывается достаточно дипломатично, а есть и такой подход. К чему я всё это веду: есть ли вообще сейчас в западном мире те, с кем можно договариваться? Мы видим, кто возглавляет евродипломатию — например, Кая Калас, к которой можно относиться по-разному, хотя её уровень образования и компетенции отмечают критически даже в самом ЕС. На фоне других русофобских заявлений поневоле восхищаешься работой отечественных дипломатов, которые вынуждены подбирать слова, в то время как Дмитрий Анатольевич может сказать всё прямо и без купюр.
— Знаете, надо не забывать, что Дмитрий Анатольевич Медведев — не просто экс-президент Российской Федерации, хотя это тоже очень важно, но он ещё и заместитель руководителя Совета Безопасности. И многие думают, что он заместитель Шойгу, который является секретарём. Да нет! Эта должность была специально введена для него как полномочного представителя президента в Совбезе. Он фактически — альтер-эго президента в Совете Безопасности. Это важнейшая, ключевая позиция в стране. И когда такой человек… Я сам сначала был немного шокирован лексикой, в которой он описывает происходящее. Но — надо сказать, что когда вы говорите об уважении, о работе наших дипломатов, то здесь всё прямо противоположно.
Он поливает матом — если можно так выразиться — не только Украину, но и западную дипломатию, грозит Англии совершенно страшными карами. И на самом деле этот человек при всей жёсткости полемики описывает то, как оно есть на самом деле. А дипломаты описывают то, чего нет. Дипломаты исходят из того, что мы должны жить дружно, но на самом деле идёт война. Медведев напоминает, что мы воюем с Евросоюзом, с Британией, с нацистским государством, не имеющим права так называться, а являющимся террористическим образованием вроде ИГИЛ (запрещённой в РФ организации). Украина для него — точно такое же террористическое образование, которое, как говорит Дмитрий Анатольевич, метафорически не имеет права существовать. И так оно и есть.
Медведев говорит с точки зрения Совета Безопасности, с точки зрения реального самосознания нашего государства. Мы находимся в войне с Западом. Я уже объяснял в начале почему: потому что мы сейчас восстали против его гегемонии. Запад относится к нам как к восставшим, которые совершили геополитическую революцию и заявили: «Мы вам больше не подчиняемся». Они говорят: «Как так? Вы — часть нас, ваша элита живёт на Западе, вы — наш филиал, а тут поднимаете восстание». С нашей же точки зрения, мы — восставшие против западной гегемонии. Мы с ними воюем, а они не считаются с нами и хотят нанести нам стратегическое поражение. Эта война затрагивает всю страну, потому что вражеские беспилотники долетают до любой стратегической глубины, и никто не может от неё отстраниться.
И как нам называть врагов? Если мы церемонимся, то представьте себе Великую Отечественную войну: «Уважаемый Геббельс, глубоко уважаемый Гитлер, наш партнёр Геринг, наш переговорщик Гиммлер». Мы же так не говорили! Медведев говорит о том, что Каю Каллас, британское руководство, НАТО и Украину нужно называть своими именами. Во время войны немцев называли фашистской гадиной, а после победы мы стали осторожнее и заговорили об «уважаемых немецких товарищах». Вот когда победим на Украине, тогда и переведём нашу лексику в порядочный вид. А пока мы ведём себя так, будто обращаемся к «товарищам Гиммлеру и Гитлеру», — это абсурд.
К большому сожалению, часть нашей дипломатии и политической элиты — особенно те, у кого на Западе остались серьёзные активы, — продолжает разговаривать с врагом языком испуганных вассалов. Медведев же говорит на языке реальности. Он грубый, но так, наверное, мыслят и чувствуют люди, которые руководят министерствами и ведомствами, перестроенными на военный лад. Я не буду повторять медведевские формулы, но он точно не использует фразы вроде «уважаемые партнёры», «замечательная Каллас» или «прекрасный премьер Британии». Он называет их жёсткими именами. Думаю, русский человек сам прекрасно понимает или может посмотреть его публикации, потому что это прямое описание реальности. И на фоне этого описания то, чем занимается наша дипломатия, порой выглядит двусмысленно.
— Получается, что уровень мировой дипломатии падает — взять хотя бы уровень подготовки новых западных лидеров вроде Каи Каллас, что отмечают и в самой Европе. Наши дипломаты при этом стараются держаться привычных рамок, выдерживать нормы культурного и взрослого отношения. Или же мы видим, как вырисовываются совершенно новые геополитические реалии, к которым старые лекала больше не применимы?
— Вопрос отличный, и я предлагаю поговорить о нём более подробно после паузы. Но кратко могу сказать: мы иногда подхватываем критику со стороны Трампа или кого-то на Западе в адрес Зеленского или Каи Каллас. Это выглядит так, будто во время Великой Отечественной войны мы следим за внутренним конфликтом между Геббельсом и Гиммлером и рассуждаем: мол, смотрите, какой молодец Гиммлер, разоблачил Геббельса! — То есть мы пытаемся вписаться в повестку системы, с которой находимся в состоянии абсолютной и прямой идеологической войны, и выискиваем там какие-то симпатии.
Но можно ли называть это высокой культурой и чрезмерной вежливостью? Я предлагаю нашим слушателям самим подумать, действительно ли это проявление дипломатичности или у этого феномена есть другое название. Подробнее об этом мы обязательно поговорим во второй части.
— В продолжение темы, Александр Гельевич: к вопросу об уровне и принципах современной дипломатии. Я даже не знаю, какое слово подобрать — может быть, это уже какая-то «метапостмодерновая» дипломатия? Или всё-таки старые принципы заложены в её основу и продолжают работать, потому что многие юристы-международники говорят: другого нет, ничего лучше не придумали, и работать вне этих рамок невозможно? Более того, периодически мы наблюдаем, что по некоторым направлениям диалог всё-таки удаётся вести. Например, по вопросам противодействия угрозам в сфере информационно-коммуникационных технологий — здесь какой-то контакт сохраняется. Ведь в новых цифровых реалиях разные страны и политические силы видят как колоссальные возможности, так и те самые общие угрозы.
— Здесь есть целый ряд действительно серьёзных вопросов. Первое: как можно говорить о цифровой безопасности или кибербезопасности с теми, с кем мы воюем и кто представляет для нас главную угрозу? С теми, кто взламывает и проникает в наши сети, чтобы нанести нам стратегическое поражение? Это прямой аналог ситуации со Второй мировой войной. Было бы крайне странно для гитлеровского режима и сталинского руководства во время ведения горячей войны рассуждать о том, какие у них общие проблемы и вызовы.
Нам и Медведев, и Песков открыто говорят, что мы находимся в состоянии войны с Западом. Мы воюем с ним на Украине, а Запад позволяет украинцам бить в любую глубину по нашей территории, снабжает их оружием, деньгами и к 30-м годам собирается втянуться в эту войну в полной мере. Никто даже не думает о переговорах — нам предлагают капитуляцию, с которой мы категорически не согласны. Трамп пытался слегка скорректировать этот жёсткий натовский курс, но, видимо, не смог или не очень старался, и сейчас этот вопрос уже снят с повестки дня.
И вот в условиях реальной войны мы говорим о какой-то «вежливой дипломатии». Мне кажется, это либо слабоумие с нашей стороны, либо непонимание чего-то принципиального. Как можно воевать и до победы предлагать руку дружбы тому, с кем мы ведём прямую борьбу? Победим — тогда и протянем руку дружбы, или не протянем, потому что до этого ещё далеко. Есть старое правило международной политики: когда говорят пушки, дипломаты молчат. Пока пушки гремят, нужно выяснить, как они договорятся между собой и где мы прочертим линию наших побед.
Дмитрий Анатольевич Медведев говорит, что необходимо уничтожить не просто «нацистскую дрянь», а весь этот геополитический инструмент, саму Украину как террористическое образование необходимо ликвидировать. И только тогда, когда затихнут пушки — а может, и не сразу после этого, — в дело вступают дипломаты. Наши же сегодняшние дипломаты живут в какой-то иной реальности: одновременно до войны и после неё, в прежнем однополярном или придуманном мире. Они ведут себя с нашим врагом так, будто он просто конкурент, оппонент, партнёр или уважаемый руководитель. И дело здесь вовсе не в Лаврове.
Лавров ведёт абсолютно правильную политику и абсолютно безупречно. Действуя как бы в нашем ключе, однако сплошь и рядом — особенно в сознании нашей политической элиты — дипломатия воспринимается как уважительное отношение к Кае Каллас, к новому премьеру, как превознесение до небес Анкориджа, который был лишь не очень удачным эпизодом нашей попытки остановить войну. Никаких результатов там не было, нет и быть не могло. Но это вызывает какое-то истеричное сладострастие у части нашей элиты: вроде бы публично поддерживая линию государства, внутренне и тайно они осуждают СВО.
Именно это двоемыслие — когда мы воюем и не воюем одновременно — приводит к абсурдной ситуации, когда заместитель председателя Совбеза Дмитрий Анатольевич Медведев говорит одним языком, а другие говорят совершенно противоположным. Это когнитивный диссонанс, раскол государственного сознания. Одна половина сознания воюет, а другая пытается договариваться.
В классическом понимании дипломатия работает тогда, когда не удаётся договориться и начинается война. А после окончания войны снова наступает период дипломатии. Мы же пытаемся вести войну и переговоры параллельно, но так не бывает и не получится. Давайте сначала довоюем, завершим начатое, установим наши точные границы и рубежи там, где им положено быть, и только потом будем договариваться. Глубочайший порок нашего общества заключается в том, что часть элит остаётся в плену колониальных архетипов 90-х годов, которые они маскируют под дипломатию и светскую вежливость.
Это первое. Во-вторых — и это, пожалуй, ещё важнее, — мы совершенно не понимаем Запад, с которым имеем дело. Это не современный Запад, не Запад эпохи модерна, а Запад постмодерна. И постмодерн полностью меняет дипломатию. Вы говорите, что у международного права нет альтернатив? Если обратиться к теории международных систем Барри Бузана и Ричарда Литтла — я преподаю в МГИМО и прекрасно знаю, о чём говорю, — они показывают, как меняются дипломатия и международное право в зависимости от реального баланса сил в разные эпохи. Раньше действовали религиозные факторы, затем — секулярный суверенитет в эпоху модерна, так называемая Вестфальская система.
Но сейчас возникает совершенно другая глобальная реальность, переход от модерна к постмодерну рождает совершенно иные правила. Наши же дипломаты живут понятиями сорокалетней давности. Того мира, с которым мы пытаемся иметь дело, больше не существует — ни в политическом, ни в философском, ни даже в экономическом плане. Мы отстали в понимании Запада. Не от самих себя, а именно в понимании противника: мы толком не знаем, куда идём, хотя уже ясно, что Запад движется куда-то не туда, нас с собой не берёт, воюет с нами и стремится нанести нам стратегическое поражение. Ни один западный политик этого уже не скрывает, причём старается сделать это нашими же собственными руками — руками той части нашего народа, которая поддалась гипнозу Запада, я имею в виду украинцев.
Таков их план. А мы относимся к этому Западу так, будто на дворе XIX век или эпоха Ялтинского мира середины XX века. Но такого Запада больше нет, и мы совершенно не интересуемся настоящим противником, не пытаемся понять, каков он на самом деле. Мы не читаем Жиля Делёза, Феликса Гваттари или Жака Деррида, считая это развлечением и экзотическим хобби для узкой прослойки высоколобых интеллектуалов. А ведь это вовсе не экзотика.
Постмодерн — это переход от философии модерна, которой на Западе насчитывается около 500 лет. Постмодерн — это серьёзнейшая парадигма. Она связана с наукой, политикой, культурой, философией, гендером, психологией, представлением о веществе и человеке, переходом от индивидуума к дивидууму и новой постгуманистической повесткой. Всё это на Западе не просто бурно развивается, но и интегрируется в военные технологии.
Мы же каждый раз сталкиваемся со всем этим как будто впервые. Начинаются военные действия на Украине, мы выходим с тремя беспилотниками, а на нас идёт целый рой. И мы годами пытаемся осознать, с чем столкнулись. Это сетевые войны, теория и практика которых — так называемые NCW(Network-centric warfare) — открыто описывались Пентагоном ещё с конца 90-х годов. Это чистая имплементация философии, социологии и технологий постмодерна в военное дело. То же самое происходит и в дипломатии.
Когда собираются вместе Зеленский, Макрон, Мерц и Каллас — это акт установления новых постмодернистских дивидуальных контактов: ритуал новой дипломатии. Остров Эпштейна, куда приезжают представители американских и европейских элит — это тоже форма новой постмодернистской реальности. Всё, что связано с Трампом и его моделью поведения, — это вообще чистый постмодернизм: он двадцать раз на дню побеждает иранцев, тут же грозит им, а затем заявляет, что идет договариваться. Это же чистый Тарантино!
Многие у нас смотрят Линча или Тарантино, считая это экзотическими вывертами и иронией. Но ирония — это очень серьёзная вещь. Посмотрите, с кем мы воюем. Во главе Украины стоит человек, чьи выступления и движения — если вспомнить кадры «Квартала 95» — находятся за гранью понимания. И тем не менее этого человека, который в лучшем случае является грязным шутом ниже пояса, избирают президентом, и с ним носится вся мировая элита. Что это такое?
В классическом модерне политики должны были выглядеть солидно, у них был нравственно-моральный код и определённые поведенческие каноны, особенно в дипломатии. Но этой старой политики больше нет. Мы можем в неё играть, но окажемся в полном одиночестве. Знаете, это как если бы все вокруг играли в хоккей, а мы бы настаивали, что это футбол или шахматы — нас этими клюшками и шайбами просто забьют с нашими шахматами и шашками.
Той дипломатии, на которую надеется наша доброжелательная рациональная политика, больше не существует. Вести диалог с постоянно меняющимися, текучими явлениями и потоками — совсем не то же самое, что договариваться с постоянными сущностями. Идея не быть верным самому себе — это погружение всего в чистое становление. Зачатки были еще в модерне, но в постмодерне это дошло до абсолютного апогея.
Мы воюем с тем, кого не знаем. И договариваемся с тем, кого не понимаем. Мы не знаем, кто такой Питер Тиль, мы до конца не понимаем даже Илона Маска. К нам приезжает его отец Эрл, мы говорим обо всём подряд, кроме главного — что представляет собой тот мир, с которым мы связаны, с которым воюем. Мы ставим вопросы неверно. Везде и во всём.
Мы воюем не с тем противником по-настоящему, потому что Украина — это симулякр, за которым стоят гораздо более серьёзные структуры. И договариваемся тоже не с теми, потому что понятия не имеем, кто там на другом конце. Я уже рассказывал: Збигнев Бжезинский когда-то говорил, что шахматы — это игра для одного. А мы до сих пор считаем, что для двоих. Уже 50–60 лет для Запада шахматы — игра для одного, а для нас — всё ещё для двоих.
Давайте докажем, что она для двоих. Но для этого нужно как минимум победить в войне с Западом. Как минимум победить в войне с НАТО. А не просто решить вопрос на Украине. Сейчас популярно мнение, будто мы освободим Донбасс — сколько бы времени ни прошло — и всё остановится. Для нас, может, и остановится, но для врага это не конец. Для них эти демаркационные линии — абсолютная ерунда. Что для них наши 150 миллионов на такой огромной территории, которая является лишь объектом вожделения? Я убеждён: у нас нет никаких шансов закончить эту войну, не победив в ней. Просто никаких.
И это именно то, о чём говорит Медведев, то, что видят наши военные, немногие реально понимающие ситуацию интеллектуалы и то, что чувствует весь наш прекрасный русский народ — за исключением тех, кто живёт в помутнённом сознании и недалеко ушёл от тех же украинцев. Отсюда и такое количество терактов, ведь вербовать могут только людей с аналогичной ментальностью. А это страшная вещь. Подобной безответственной дипломатией и абсурдными высказываниями о «наших партнёрах» и «глубочайшем уважении» к убийцам и маньякам мы сбиваем прицел нашего исторического самосознания. Народ чувствует фальшь и всё меньше доверяет такому дискурсу. Власти и Путину народ полностью доверяет, армии доверяет, а вот такому дискурсу — нет.
Непонятно, почему во время священной народной войны, которая может закончиться чем угодно — концом человечества, Запада или нас самих, — сохраняется иллюзия беззаботности: мол, ничего страшного, всё в порядке, сейчас погуляем на Патриках, сделаем селфи, и всё будет нормально. Единственное объяснение этой иллюзии «мёртвого времени» в том, что когда-то понадобятся новые волны людей для отправки на фронт, а пока они находятся в резерве. Знаете, в биологии есть эксперимент: в муравейнике реально работает лишь небольшая часть муравьёв, а остальные просто создают видимость бурной деятельности. Но стоит убрать рабочих муравьёв, как часть этих лентяев и халтурщиков тут же включается в работу. Мне кажется, те тыловые муравьи, которых пока не трогают, будут мобилизованы тогда, когда иссякнет основной ресурс.
Только этим можно объяснить странные речи сверху, где пытаются убедить, что всё нормально, что «западные партнёры сами не любят этого идиота Зеленского», осознают мощь России и готовы договориться, но им «что-то мешает». Это абсолютно безответственный дискурс. Мы ведём прямую, лоб в лоб, цивилизационную войну с Западом, которого до конца не знаем и во всей глубине не называем истинным врагом. Находиться в бою в таком полупроснувшемся состоянии смертельно опасно.
Именно поэтому нам нужно ориентироваться на дискурс Дмитрия Анатольевича Медведева. Я сам в частной жизни практически не использую обсценную лексику, но по смыслу нужно равняться на него. Его дискурс — это приведение всего в фокус. В нём нет лишней агрессии или эмоций, он не просто «психанул» — он говорит так, как оно есть на самом деле. И говорит это не кто-нибудь, а бывший президент и заместитель верховного главнокомандующего в Совете Безопасности — самой важной инстанции во время войны. К его текстам нужно относиться предельно серьёзно. Может быть, их стоит стилистически адаптировать к литературному русскому языку, но он выражается так резко именно потому, что его иначе не слышат. Он хочет донести правду до людей. А это — правда государства, правда нашего народа и правда нашей истории.
