8 сентября 2026 года выходит в свет новая книга Фрэнсиса Фукуямы «В царстве последнего человека» (издательство Profile Books).
Политический аналитик Джонатан Фридланд беседует с выдающимся мыслителем, который прославился тем, что провозгласил триумф либеральной демократии. А теперь, тридцать семь лет спустя он объясняет, что на самом деле имел в виду и почему совершил редкое путешествие справа налево (Guardian*, 02.09.2026).
Фукуяма как ученый дебютировал в 15-страничном эссе, которое было опубликовано в National Interest, правом журнале внешней политики США летом 1989 года. В названии был вопросительный знак: оно называлось «Конец истории?». Три года спустя его книга стала называться «Конец истории и последний человек».
Эссе принесло его автору международную известность и помогло построить карьеру политолога, философа и аналитика, специализирующегося на внешней политике и политической экономии. За советом Фукуямы обращались правительства и советы директоров по всему миру, от высшего руководства Форда до палатки ливийского диктатора Муаммара Каддафи. Но, как видно из его новой книги, которая является менее традиционной автобиографией, чем история жизни в идеях. Она пересматривает интеллектуальные сдвиги и академические расколы.
Фридланд спрашивает, что Фукуяма думает по поводу той первой статьи.
Фукуяма, которому сейчас 73 года, во время видеозвонка из Калифорнии через компьютер, который он, кстати, построил сам, говорит: “Я, конечно, думаю, что я бы не получил того внимания, которое получил, если бы использовал другое название. Так что это имело значение.”
Но был и недостаток. «Знаете, я получаю эти нелепые комментарии в Интернете. Если я публикую фотографию своих внуков, они говорят: ‘О, я думал, что это конец внуков».
Проблема, по мнению Фукуямы, заключается в недоразумении 37-летней давности, которое укоренилось сразу после публикации эссе. Благодаря этой простой, запоминающейся фразе – “конец истории” – люди предположили, что Фукуяма утверждал, что с окончанием холодной войны и падением Берлинской стены человеческий конфликт, даже человеческие события, подходят к концу. Что все важные споры урегулированы, войны больше не будет, и весь мир вот-вот будет жить в условиях либеральной демократии американского образца. Как он выразился в своей новой книге «В царстве последнего человека», это было воспринято как выражение “наивного либерального триумфализма, и за последние три десятилетия меня несколько раз в неделю спрашивали, хочу ли я отказаться от своих аргументов. Я написал тысячи слов и дал десятки интервью, пытаясь ответить на этот вопрос.”
Действительно, говорит Фукуяма, это было “одной из причин написания мемуаров: наконец-то очень ясно изложить, что я намеревался сделать, в чем я ошибался и в чем я считаю, что я все еще прав.” В книге ясно показано, что его аргумент был тонким, основанным на гегелевской мысли и вдохновленным более ранним интерпретатором Гегеля Александром Кожевом, у которого Фукуяма позаимствовал это важнейшее название.
По мнению Кожева, конец истории был моментом, когда возник принцип или набор идей, которые невозможно было улучшить с точки зрения их способности удовлетворять людей, живущих в сформированной ими системе. Сам Кожев игриво предложил 1806 год как конец истории, поскольку именно в этот момент, благодаря поражению прусской монархии в битве при Йене-Ауэрштедте, Наполеон принес кодекс, носивший его имя, в самое сердце старой Европы, правовую основу, возникшую в результате Французской революции. Как пишет Фукуяма, революция 1789 года “установила основополагающие принципы современного либерального порядка, а именно два принципа свободы и равенства, или равенства свободы”.
Конечно, эти принципы не были немедленно или полностью реализованы: даже когда Наполеон продвигался в Центральной Европе, французские колониальные власти подавляли восстание рабов на Гаити. “Но Кожев имел в виду, что как только идея всеобщей свободы стала известна, это был лишь вопрос времени, когда эти принципы будут приняты и реализованы во всем мире.” Даже если время, которое это заняло, измерялось столетиями, на этом пути происходило множество событий –включая две мировые войны.
Такова была природа аргумента, который Фукуяма приводил в отношении 1989 года. Не то чтобы либеральная демократия была идеальной или чтобы она была достигнута повсюду и чтобы все конфликты закончились. Но, скорее, стали убедительными доказательства того, что лучшего руководящего принципа или системы не существует. И Фукуяма по-прежнему придерживается этой точки зрения.
“Последние 30 с лишним лет я говорю, что ищу альтернативную систему, которая претендует на большее человеческое удовлетворение, чем либеральная демократия. И появилось несколько кандидатов. Некоторые из них, я думаю, очень неправдоподобны.” В качестве одного из таких кандидатов он называет теократию иранского образца. Китайская модель — более серьезный претендент. По его словам, будучи авторитарной системой, она может принимать решения более эффективно, чем либеральная демократия. “Поэтому для меня вопрос: является ли эта система также устойчивой? Увидим ли мы это повторение в других местах через 30 лет? И это все еще открытый вопрос.” Если в течение следующего поколения или около того Китай окажется гораздо более успешным, чем США, с экспортируемой моделью, удовлетворяющей потребности человека, то Фукуяма обещает, что так и будет “совершенно рад признать, что я ошибался в фундаментальной предпосылке”.
Он также признает, что нынешний консенсус относительно либеральной демократии далек от универсального и что “либеральная” часть этой идеи – вера в ограничения и ограничения выборной власти– особенно уязвима. Он пишет, что отчасти это связано с тем, что поддержка этих ограничений часто зависела от коллективной памяти о том, насколько опасным может стать мир без них. Молодое поколение, знавшее только мир и процветание и для которого тирании середины XX века являются древней историей, будет лишь смутно осознавать опасности безудержного, нелиберального правления.
Но разве Дональд Трамп, родившийся всего через год после поражения нацизма, не является живым доказательством того, что близость к этой темной истории вряд ли влечет за собой уважение к ограждениям, навязанным либеральной демократией? Как объяснить пренебрежение президента США к этой опасности?
«Это каким-то образом связано с отсутствием у него каких-либо моральных ориентиров, выходящих за рамки его собственных интересов. По сути, он беспокоится о том, сможет ли он заработать деньги, а если в тирании можно заработать деньги, то его это устраивает».
Стоит докопаться до сути того, что Фукуяма имел в виду много лет назад, потому что, оказавшись там, вы найдете идею более интересной, чем когда-либо позволяли звуковые версии его диссертации. В последнем абзаце его оригинального эссе говорилось: “Конец истории будет очень печальным временем.” Поскольку фундаментальный вопрос политики по существу решен, пусть и далек от реализации, “мировая идеологическая борьба, призывавшая к смелости, мужеству, воображению и идеализму, будет заменена экономическим расчетом, бесконечным решением технических проблем, экологических проблем и удовлетворением сложных потребительских требований.” Как сейчас пишет Фукуяма: “Существо, возникающее в конце истории, обычно представляет собой человека, лишенного борьбы, риска и амбиций, человека, которого философ Ницше назвал ‘Последним Человеком’. Мы уже некоторое время живем в царстве Последнего Человека.” Как только эта идея будет раскрыта, даже те, кто оспаривает Фукуяму 1989 года признает, что он имел сверхъестественное представление о том, что должно было произойти.
Ведь он ожидал, что либерально-демократические общества могут оказаться искусными в обеспечении стабильности и относительного материального комфорта, но это все равно оставит без внимания нечто существенное. Он цитирует понятие Сократа тимос, или энергичность: та часть души, которая желает уважения или почтения других людей. У Последнего Человека могли быть удовлетворены основные экономические потребности, но он злился, если считал, что не получает должного признания. Это равносильно простое стремление к уважению своего равного достоинства.
Читая эти отрывки, трудно не вспомнить всемирный всплеск националистического популизма и движения Maga в частности. “Масса людей, которые приходят на митинги Дональда Трампа, считают, что либеральная элита их не уважает,” говорит Фукуяма. “Одна из вещей, которая вывела Трампа на вершину американской политической системы, — это его признание того, что их не уважают, и он нашел способ разговаривать с ними таким образом, чтобы не проявлять такого презрения. Он не использует громких слов. Он рассказывает глупые истории, которые они считают очень смешными, и вы знаете, образованные люди потрясены.”
По словам Фукуямы, это ключевой вызов для демократов. “Если вы действительно хотите решить эту проблему равномерного распределения уважения… речь идет как о слушании, так и о разговоре. Я думаю, что многие элитные политики на самом деле не слушают людей, которые не похожи на них самих. Они не обязательно слушают обычных людей, и они также не знают, как разговаривать с обычными людьми.” Фукуяма отмечает отчаяние демократов “ищущих кандидатов из рабочего класса, которых они могли бы продвигать” на промежуточных выборах в ноябре 2026 года, но говорит, что “равное распределение уважения требует как политики, которая распределяет реальные материальные выгоды более равномерно, так и иного рода политического дискурса”.
Другая определяющая черта Последнего Человека — жажда дела, борьбы не на жизнь, а на смерть, которая могла бы придать его жизни смысл. В 1989 году Фукуяма предвидел “сильную ностальгию” по эпохе, когда бушевали подобные сражения, и это тоже читается как предчувствие нашей собственной эпохи. “По сути, мы живем в действительно странное время”, — говорит он сейчас. Он оглядывается на Германию 1930-х годов. “Они только что проиграли ужасающую войну, миллионы жертв. Затем гиперинфляция. Все сбережения уничтожаются. На улицах Веймарской республики царит нестабильность, и поэтому – это не оправдание – но вы можете понять, почему в тот момент людей тянет к экстремистским идеологиям. Но это не тот мир, в котором мы живем в 2026 году. Знаете, на самом деле мы довольно стабильны и миролюбивы. И все же вы найдете людей как слева, так и справа, которые говорят: «Это худший из возможных миров». В Америке у нас есть право Maga, которое говорит, что Америка умирает. Его убивает другая сторона. И очень трудно понять, как они могут утверждать это с какой-либо исторической осведомленностью.”
По крайней мере, для левых климатический кризис не сыграл никакой роли в формировании настроения экзистенциальной гибели? Фукуяма в этом сомневается. “Я сижу в Калифорнии. Знаешь, я не сгораю, как ты в Европе, так что, может быть, это просто моя личная ситуация. Но я думаю, что климат по-прежнему остается для многих людей довольно абстрактным явлением.” Он указывает пальцем в другую сторону. “Социальные сети и Интернет в целом допустили этот огромный разрыв между реальной материальной реальностью и тем, что люди испытывают в Интернете.”
В новой книге есть глава, название которой намекает на другую историю, рассказанную в мемуарах: «Об изменении своего мышления». Фукуяма совершил относительно редкое политическое путешествие справа налево. Бывший чиновник администраций Рейгана и Буша, он рассказывает о своем времени в качестве ученика известного консервативного ученого Аллана Блума и в составе неоконсервативной «банды мыслителей», которые подготовили интеллектуальную основу для вторжения в Ирак в 2003 году. Фукуяма отказался от поддержки этой войны в феврале 2004 года. В книге он откровенно признает, что то, что помешало ему сделать перерыв раньше, отчасти было не столько идеологическим, сколько социальным и человеческим: он не хотел прекращать дружбу, которую лелеял.
Однако его отход от правых касался не только сферы внешней политики. Хотя его бывшие коллеги могли рассматривать правительство только как препятствие, которое необходимо устранить, его собственные исследования обществ по всему миру привели его к тому, что он считал дееспособное государство необходимым. Словно для подтверждения того, как далеко он продвинулся, одна глава книги называется «Учимся любить бюрократов».
Фридланд спрашивает: «мог ли его взгляд на мир отличаться от взглядов других республиканцев и консерваторов из-за его японо-американских корней, которые трогательно подробно описаны в книге. В нем рассказывается о его бабушке, “невесте-фото”, которая покинула Японию в 21 год, когда ее посадили на “пароход в Лос-Анджелес совсем одна, где она должна была выйти замуж за незнакомца на 10 лет старше себя”, и о дяде, оставшемся “без гроша в кармане” после того, как построенный им магазин был фактически конфискован, когда он, как и все американцы японского происхождения на западном побережье, был интернирован во время Второй мировой войны. Видел ли он вещи по-другому, потому что был представителем этнического меньшинства, которое пережило горькую историю изоляции?».
“Нет, я так не думаю” — сразу говорит Фукуяма. “Всю свою жизнь я старался не думать о себе как об американце азиатского происхождения, потому что мне просто не нравится такая политика идентичности. Это правда, что после 11 сентября некоторые правые люди в Соединенных Штатах говорили: «Ну, нам следует поместить американцев арабского происхождения в лагеря». И да, конечно, я чувствовал, что это действительно неправильно, основываясь на истории моей семьи, но не думаю, что это сделало меня особенно чувствительным к такого рода проблемам.”
Его мнение изменилось, и мир изменился. Даже если он все еще думает, что главный вопрос решен, события имеют значение. Война в Ираке и крах 2008 года перевернули его мировоззрение. По его словам, “Если вы интеллектуал и верите в определенные вещи относительно использования военной силы во внешней политике и нерегулируемых рынков в экономике, и то и другое приводит к большим катастрофам, вам следует переосмыслить некоторые из этих предположений.”
Для Фрэнсиса Фукуямы «конец истории» никогда не означал конец мышлению.
*вражье сми
