Во входящем в канон советского кинематографа фильме «Мы из Кронштадта» (1936 г.) присутствует эпизод, ставший мемом в отношении понятия «мобилизация». «Мы пскопские… мы мобилизованные», — говорил там попавший в плен беляк. Мол, что с нас взять, нас мобилизовали, подневольные мы… «Мы пскопские, мы пскопские, мы пскопские», — повторял этот персонаж в поворотные моменты разворачивающегося боя. В чём суть этого эпизода? Мобилизация сама по себе окажется провальной, если она не будет осуществляться во имя некоей высшей цели.
Человек как субъект мобилизации: перемена ума
Мобилизуется человек. Всё остальное — средства мобилизации или её условия. Соответственно, вопрос о мобилизации — это вопрос о человеке. И в этом, сутевом, отношении призыв Александра Андреевича Проханова обратиться к проблеме мобилизации выводит на тему мобилизуемого и немобилизуемого человека.
Мобилизация по своей сути есть преодоление себя. Это очень хорошо понимали в советской педагогике. Если ты хочешь чего-то достигнуть, то должен мобилизоваться. Способность к мобилизации связывалась с волей. Формирование силы воли в системе советского воспитания являлось приоритетной задачей. Волевые победы особенно ценились в спорте. За них давали специальные призы. Знаменитый девиз Юрия Власова «Себя преодолеть!» значил гораздо больше спортивного лозунга.
Можно сказать, что отечественная педагогика была педагогикой мобилизационной. В этом плане она отличалась как от педагогики свободного воспитания (демобилизационной), так и от немецкой инструктивистской педагогики. Развитие требовало напряжения, а напрягаться ребёнок не хотел. Он хотел расслабляться. «Почему, — ставил вопрос Антон Макаренко, — инженеров учат преодолевать сопротивление металлов, а учителей не учат преодолевать сопротивление личности?» И в действительности тому, как преодолевать сопротивление развитию, советская педагогика учила акцентированно. Было усвоено главное: развиваться возможно только при выходе из состояния комфорта. В состоянии комфорта ни человек, ни общество не развиваются. Комфорт — это среда деградации. Мировые империи гибли именно в фазе комфорта, а не в борьбе с трудностями.
Все эти положения педагогической теории переносились на государственность. Да и сама государственность начиналась с того или иного типа личности. Или это был человек, ментально, психологически, а главное — идейно готовый к мобилизации, или это был немобилизуемый индивидуум. И если человек был немобилизуем, то и модель мобилизации в масштабах государства не могла быть принята. Точнее, менялся план. Начинать надо было с исправления человека. В православной традиции это выражалось понятием метанойя — буквально «перемена ума», — вот с неё и надо начинать.
Мобилизационный тип личности
Да, сталинская мобилизация — величайший прорыв в истории человечества! Да, прорыв ещё недавно аграрной страны к звёздам! Да, были мобилизации. Но было кого мобилизовывать. Ценности выживания против ценностей самовыражения — так предлагают дифференцировать ценностные ориентиры западные социологи. И в этом разделении есть доля правды, хотя, как и в целом в западном обществоведении, в этом кроется не вся правда. Исторические мобилизации в России опирались, с одной стороны, на менталитет русского крестьянина. Жизнь крестьянина — это же не жизнь офисного человека. Крестьянин живёт именно в логике выживания. Если он не будет мобилизован, придут неизбежно голод и смерть. Летняя страда требовала сверхнапряжения сил всей крестьянской среды, и мобилизация в этом смысле входила в ритмику жизни. Условия зоны негарантированного земледелия превращали мобилизационные установки в базовый компонент русского национального сознания.
С другой стороны, фактором, определяющим способность советского человека к мобилизации, являлось то, что это был человек идеи. Высокоидейными были, безусловно, не все. Но они составляли ядро, и их доля оказывалась достаточной, чтобы задавать режим мобилизации всей системе. Встававшие из окопов и воодушевлявшие своей жертвенностью других представляли именно эту группу.
Можно ли мобилизовать без идеи? Безусловно, примеров такого рода предостаточно. Такая мобилизация основывается на принуждении, страхе. Мобилизуется в этом случае ресурс, а не человек. Её провал неизбежен при первых же трудностях, напряжении. Мобилизовать раба легче всего. Но мобилизованный раб не станет героем, он будет избегать сверхнапряжения и в конце концов предаст. Советская мобилизация проводилась прежде всего через идею, а уже во вторую и третью очередь — через регламенты и циркуляры.
Можно ли мобилизовать потребительское общество?
«Братья и сёстры!» — представим, что эти слова звучат не в июле 1941 года, а сегодня. Какова будет реакция на мобилизационный призыв? Пусть этот вопрос останется риторическим.
Можно ли мобилизовать потребительское общество? Можно ли осуществить это при сохранении режима деидеологизации? Можно ли в принципе мобилизовать нынешнюю инфантильную молодёжь и вывести её из пространства виртуальной эмиграции? Можно ли осуществить мобилизацию через культуру шоу, через квесты и развлечения? А осуществима ли вообще мобилизация в системе капитализма? Ответ по всем позициям однозначно отрицательный: нельзя, невозможно. Нельзя осуществить мобилизацию при существующем типе государства, общества и человека. Такой вердикт не означает, что мобилизация невозможна вообще. Он означает, что задача более сложна, чем когда-либо. Для её решения следует пересобрать государство, сменить парадигму общества и, главное, восстановить цивилизационно идентичный тип человека. И только так!
Кто будет мобилизовывать?
Наряду с вопросом о том, кого мобилизовывать, принципиальное значение имеет и то, кто будет это делать. Мобилизовывать могли комиссары, вдохновлённые идеалом коммунистического будущего. Мобилизовывать могли аскеты, такие как Сергий Радонежский, знающие путь к вратам Небесным. Но менеджеры ни при каких обстоятельствах не могут быть мобилизаторами. Ими не могут быть и сибариты с Рублёвки. Совсем не подходят на эту роль молодые цифровизаторы-креаторы. Нужна, соответственно, для мобилизации и смена элит. Начать надо с терминологии. Мобилизаторы будущего вообще не должны называться элитой.
Мобилизация в истории российской государственности: мобилизационные прорывы России
Все российские исторические прорывы были осуществлены в режиме мобилизации. При обычном режиме функционирования достижение поставленных задач в необходимые исторические сроки оказывалось зачастую невозможным. Слова Сталина «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут», произнесённые 4 февраля 1931 года, за десять лет до войны, могут быть взяты как эпиграф в обоснование запроса на мобилизацию.
Природа российских мобилизаций чаще всего была связана с ответом на внешний вызов, исходивший прежде всего с Запада. Угроза поражения, потери суверенитета или отставания вынуждала государство переходить к ускоренной концентрации ресурсов. Поэтому мобилизация выступала способом преодоления исторического разрыва и восстановления способности России действовать как самостоятельный мировой субъект.
Иван Грозный воплощал мобилизационную модель эпохи традиционного общества. Пётр I реализовывал уже мобилизационную модель раннего модерна. Сталинская мобилизационная система представляла собой соответствующую модель эпохи зрелого модерна. Существовали и нереализованные мобилизационные проекты — Павла I и Николая I. И важен урок истории: без мобилизации не победить.
Сменялись эпохи, а следовательно, трансформировались и мобилизационные инструменты. При Иване Грозном таким инструментом стала опричнина, выстроенная по типу особого ордена. Идеологический горизонт задавался формулой Москвы как Третьего Рима, придававшей государственной мобилизационной политике значение исторической и религиозной миссии.
Пётр I использовал уже иной набор средств. Протекционизм позволял направлять хозяйственное развитие на укрепление собственной производственной базы. Табель о рангах помогла мобилизовать чиновничий аппарат, ставший постоянным проводником воли государства на огромном пространстве страны. Рекрутская система дала возможность создать самую боеспособную армию в мире и выдерживать длительное военное давление. Все эти механизмы подчинялись идеологии имперостроительства.
Сталинская мобилизация была сосредоточена на задаче индустриализации и на создании материальной основы государственного суверенитета. Госплан выполнял функцию штаба мобилизационного развития, определяя приоритеты и направляя ресурсы на достижение поставленных целей. План позволял связать отдельное предприятие с общегосударственной задачей и подчинить хозяйственную деятельность единому замыслу. Культура и образование работали на создание человека нового типа, которого нельзя было ни купить, ни развратить. Идеология строительства социализма создавала образ светлого будущего, ради которого требовалась сверхконцентрация сил в настоящем.
Когда общество перестаёт быть мобилизованным
Однако каждая из больших мобилизаций переходила в следующей фазе в демобилизацию, имевшую самые разрушительные исторические последствия. В этом состоит ещё один урок российской истории. Система, созданная для предельного напряжения сил, после ухода мобилизующего импульса начинала работать уже в ином режиме. И когда построенная на мобилизации система демобилизовывалась, рушилось всё, и прежде всего — развращался человек.
После мобилизации Ивана Грозного страна вошла в полосу демобилизации, завершившуюся Смутой. Ослабление государственности сопровождалось борьбой группировок и утратой единого центра легитимности. Пределом падения стала фактическая утрата государственного суверенитета. Выход из Смуты потребовал нового собирания страны.
После Петра I мобилизационные институты хотя и сохранились, однако петровская мобилизационность оказалась утрачена. Дворянство постепенно освобождалось от обязательной службы. Эпоха дворцовых переворотов стала исторически новой демобилизацией России.
После Сталина началась первая волна советской демобилизации, сопряжённая с фигурой Н.С. Хрущёва. Этот процесс тогда осуществлялся в формате десталинизации. Хрущёвская десталинизация подорвала престиж прежнего мобилизационного типа государственного управления. Общество всё больше ориентировалось на материальное благосостояние и повседневность. Эпоха «оттепели» отражала демобилизационный переход советского общества, став началом геополитического отступления.
Перестройка стала второй волной демобилизации и довела этот процесс до логического завершения. Под сомнение были поставлены уже общая цель, историческая миссия и сама необходимость подчинения частных интересов общему проекту. Распад мобилизационного сознания сопровождался распадом государственного единства. Демобилизация завершилась исчезновением самого Советского Союза как субъекта исторического действия.
Запрос на новую мобилизацию
Современная Россия вновь подошла к состоянию, при котором запрос на мобилизацию становится делом жизненной необходимости. Условно эту предполагаемую фазу можно назвать путинской мобилизацией. Пока без мобилизации удавалось обходиться. Но нагрузки между тем возрастают.
Главная трудность состоит в том, что новая мобилизация должна осуществляться в системе, сформированной установками демобилизации. В рамках модели, выстроенной на идеологии глобального капиталистического мира и образе человека-индивидуума, осуществить мобилизационный прорыв принципиально невозможно. Она запрограммирована на прямо противоположные задачи. Максимум её возможностей — секторальная мобилизация в сегментах, выведенных из общей структуры. Но этого уже сейчас оказывается мало. А потому — смена системы.
На что же её в таком случае следует менять? Сама же высшая государственная власть уже дала на это ответ — Россия есть государство-цивилизация. А коли так, то систему надо менять в соответствии с теми историческими моделями мобилизации, которые всегда в прошлом российской государственности приводили к великим свершениям и прорывам.
Четырнадцать мобилизующих ориентиров человека
Мобилизация предполагает существование образа желаемого будущего, ради достижения которого человек соглашается изменить обычный порядок собственной жизни. Само напряжение сил целью быть не может. Требуется представление о том, ради чего стоит отказаться от покоя, принять ограничения, терпеть лишения, рисковать существующим положением. История человечества обнаруживает сравнительно ограниченный набор таких предельных ориентиров.
Власть. Абсолютное господство. Одним из наиболее очевидных ориентиров мобилизации является власть, понимаемая в пределе как возможность подчинить своей воле максимально широкое пространство мира. Властное устремление предполагает расширение сферы принятия решений, когда количество обстоятельств, неподконтрольных субъекту, последовательно сокращается. Образ абсолютного правителя возникает уже в древнейших культурах, обнаруживаясь в фигурах царей, императоров и мировых завоевателей. Александр Македонский вошёл в культурную память прежде всего как человек, перед которым открывалась перспектива всемирного господства. Римская имперская идея связывала могущество государства с представлением о власти над ойкуменой. В политической мысли Макиавелли вопрос обретения и удержания власти был превращён в самостоятельную проблему, освобождённую от многих традиционных нравственных ограничений. Гоббсовский Левиафан давал иной вариант той же предельной конструкции, связывая прекращение внутренней войны с концентрацией суверенной власти. Ницше придал воле к власти уже антропологическое и метафизическое измерения, увидев в ней фундаментальный импульс жизни. Власть способна мобилизовать как отдельного человека, ведущего борьбу за вершину иерархии, так и целые государства, принимающие программу экспансии и мирового господства. Наиболее явно мобилизация под императив господства соотносится с идеологией фашизма. Мобилизующий потенциал этого ориентира чрезвычайно высок, поскольку успех измерим, противник зрим, продвижение к цели постоянно подтверждается расширением пространства контроля. Одновременно властная мобилизация требует непрерывного продолжения, поскольку остановка означает появление предела господства, тогда как абсолютная власть по самой своей логике предела не признаёт. Итогом такой мобилизации рано или поздно станет исторический крах.
Владение. Иметь всё. Другой предельный ориентир связан с владением, с превращением окружающего мира в свою собственность. Вместо «быть» — «иметь», — указывал на сущность этого императива Э. Фромм. Властитель желает распоряжаться другими людьми, а собственник стремится присвоить вещи, землю, богатство и иные доступные ему блага. Накопление богатств, приумножение капитала, стремление обладать всем. Миф о царе Мидасе доводит желание присвоения до предела, превращая в золото всё, к чему прикасается человек. Богатство, как показывали мифы всех народов мира, убивало человека, лишало его счастья. Становление капиталистического хозяйства создало исторически новую систему, при которой накопление получило институциональный характер и оказалось связано с постоянным расширением экономической деятельности. В современном мире владение давно вышло за рамки обладания материальными вещами, распространяясь на информацию, интеллектуальную собственность, цифровые активы и контроль над технологическими платформами. Возможность получить больше оказывается сильным стимулом для завоевания новых рынков и экономической экспансии. Это стремление становится императивом деятельности наиболее агрессивных корпораций. Но предельность ориентира одновременно делает достижение окончательного состояния невозможным. Формула «иметь всё» постоянно масштабируется по мере расширения доступного человеку мира. Осознание пределов материального и угроза утраты накопленных богатств приводили к трагедии. Итог — «скупой рыцарь» умирает над своим златом.
Свобода. Сбросить все обременения. Свобода становится мобилизующим ориентиром тогда, когда существующее положение воспринимается человеком как система ограничений и зависимостей. Предельный образ свободы состоит в последовательном избавлении от всех обременений. История знает колоссальную мобилизующую силу призыва к освобождению от рабства, чужой власти, сословных ограничений и политического подчинения. Исход из Египта в библейской традиции представляет один из древнейших образов коллективного движения от состояния несвободы к свободе. Восстания рабов античности демонстрировали способность самой идеи освобождения превращать людей, находившихся в заведомо худшем положении, в силу, бросающую вызов государству. Французская революция придала свободе значение универсального политического принципа и сделала её одним из важнейших лозунгов последующей мировой истории. Либеральная идеология расширила понятие свободы до программы антропологического освобождения — в настоящее время это уже не только освобождение от государства, но и от пола, от человеческого. Мобилизующий потенциал свободы особенно высок в ситуации, когда существует конкретный образ угнетателя или конкретная система запретов, от которых предполагается освободиться. Миллионы людей способны переносить тяжелейшие испытания, если переживают их как цену выхода из зависимости. Проблема возникает после достижения освобождения, поскольку отрицательно сформулированный ориентир отвечает на вопрос, от чего следует освободиться, но сам по себе ещё не определяет, ради чего полученная свобода будет использована. Итог — мобилизация через свободу приводит к особо радикальным проявлениям демобилизации.
Максимизация потребления. Попробовать всё (или «всё сожрать»). Мощнейшим человеческим ориентиром является достижение состояния изобилия, неограниченности потребления. Сведение этого устремления только к современному обществу потребления исторически неоправданно. Для человека традиционного общества, регулярно сталкивавшегося с угрозой голода, само представление о возможности есть досыта могло иметь характер утопии. Народная культура создала многочисленные образы страны изобилия, молочных рек, кисельных берегов, скатерти-самобранки и неисчерпаемого пиршества. Западноевропейский фольклор знал страну Кокань, где пищи всегда в достатке, что освобождает человека от тяжёлого труда. Развитие индустриального общества впервые позволило превратить древнюю мечту об изобилии в массовую социально-экономическую программу. Производство стало ориентироваться уже на постоянное создание новых потребностей, вследствие чего потребление перестало иметь естественную точку насыщения. В ракурсе максимизации потребления была вульгаризирована коммунистическая идея при Н.С. Хрущёве. На стадии дефицита ориентир на достижение максимума потребления может обладать большой мобилизующей силой. На стадии выхода обществ из состояния балансирования между голодными и обильными летами это проявляется очевидно. Но по мере насыщения данный потенциал снижается, и первоначально мобилизующий ориентир превращается в фактор демобилизации. Установка на комфорт при достижении определённых уровней благополучия мобилизацию исключает. Мобилизация ради последующей демобилизации прерывается при первых же достигнутых мобилизуемым поколением успехах. И вместо мобилизации начинается развращение, а бывшие герои требуют «хлеба и зрелищ».
Избавление от страданий. Мир без боли. Человек обречён на страдания, и избавление от них может оказаться значимым мотиватором. Освободить человечество от болезней — такая перспектива была и остаётся важным компонентом, побуждающим к преобразованию мира. Буддизм, как известно, превратил проблему страдания в исходный вопрос религиозно-философского осмысления человеческого существования. Освобождение от страдания приобрело в нём значение пути, требующего глубокой перестройки сознания и образа жизни. Античная философия также искала состояние освобождения от мучительных страстей и страхов, связывая мудрость с достижением внутренней невозмутимости. Эпикур особо выделял освобождение от телесной боли и душевной тревоги как условие счастливой жизни. В Новое время борьба со страданием всё в большей степени переносилась из религиозной и философской сферы в область медицины, социальной политики и технологий. Борьба с эпидемиями, голодом, нищетой порождала масштабные государственные и общественные мобилизационные проекты. Современная медицина фактически содержит в себе утопический горизонт мира, где всё больше разновидностей физического страдания могут быть устранены техническим путём. Непосредственно переживаемая боль или сопереживание боли («чтобы никто не болел») способны предельно концентрировать человеческие силы на задаче её прекращения. Однако стремление полностью исключить страдание может в определённый момент обратиться против самой мобилизации, поскольку всякое большое усилие предполагает готовность переносить трудности, ограничения и боль. Превозмогание боли и страданий — это и есть, по большому счёту, путь мобилизации. Тема страдания как обязательного условия духовного восхождения получила особое развитие в русской мысли.
Катарсис. Предельная полнота эмоционального переживания. Человек может стремиться пережить состояние, радикально превосходящее по своей интенсивности повседневность. Такое состояние определяется как катарсис. Стремление достигнуть катарсиса может мотивировать бунт человека против обыденности ради обретения подлинного себя. В античной эстетике катарсис связывался с очищающим воздействием трагического переживания. Уже сама структура трагедии показывала, что человек способен искать эмоциональную высоту даже через соприкосновение со смертью. Дионисийская традиция давала вариант выхода из обыденного состояния через экстаз, коллективное возбуждение и снятие привычных границ индивидуального существования. Различные религиозные культуры использовали в качестве мобилизующего средства открытие пути достижения состояния мистического восторга, переживание присутствия священного, вхождение в пространство общения с Высшими силами. Выходом из обычного исторического времени, обретением катарсиса может стать участие в революции. И для группы революционеров-катарсников важна не социальная программа, а само переживание революционного праздника. Эпоха постмодерна не устранила потребность в предельном переживании и создала собственные формы массового экстаза, превратившегося в особую форму социального наркотика. И этот наркотик надо получать снова и снова. Для его получения адепты готовы предельно мобилизоваться. Мобилизатор в этом случае оказывается манипулятором.
Катарсическая мобилизация чрезвычайно велика в короткой временной перспективе, поскольку эмоциональный подъём резко расширяет готовность человека к действию. Однако длительная мобилизация на одном состоянии экстаза практически невозможна, поэтому данный ориентир особенно эффективен как момент запуска, кульминации или символического подтверждения уже существующего движения. Кроме того, путь катарсиса лежит за пределами осмысленного проекта и рационального целеполагания.
Недеяние. Гармония с собой. Тишина. Плохо понимаемым в рамках западной парадигмы развития является мечта о состоянии абсолютного покоя. Достижение Великой Тиши являлось, между тем, выраженным ориентиром русского сознания. Не информационный шум и триумфы, а Тишь. И вот уже идеальным царём вместо Грозного царя в XVII веке оказывается царь Тишайший. Человек может видеть высшую цель в прекращении внутреннего напряжения, избавлении от необходимости постоянно желать, выбирать, бороться и доказывать. Даосское понятие недеяния выражает один из наиболее очевидных вариантов такого отношения к миру. Недеяние в данном случае не означает элементарной пассивности, предполагая достижение такого состояния, при котором действие соответствует естественному ходу вещей и перестаёт быть насильственным усилием. Монашеская культура демонстрирует способность человека на чрезвычайную дисциплину ради достижения состояния, внешне выглядящего как отказ от мирской активности. Аскет годами совершает огромную внутреннюю работу, конечным образом которой оказывается освобождение от власти страстей и суеты. Мобилизоваться сегодня, чтобы погрузиться завтра в вечное созерцание и покой. «Один год упорного труда, и 10 тысяч лет счастья», — провозглашал Мао.
Для массовой общественной мобилизации этот ориентир имеет ограниченные возможности, поскольку направляет человека преимущественно внутрь самого себя. Вместе с тем стремление к гармонии способно порождать чрезвычайно устойчивую дисциплину, когда многолетнее усилие подчиняется достижению внутренней тишины и освобождению от власти страстей. Мобилизоваться, одолеть врага, но не для обретения новых ресурсов, а погружения в Тишь Великую.
Соединение. Собраться всем вместе. Одним из глубочайших человеческих переживаний является ощущение разделённости и стремление эту разделённость преодолеть. Человек рождается отдельным существом, но практически все формы его существования предполагают поиск связи с другими. В платоновском мифе об андрогинах любовь объясняется как стремление разделённого существа восстановить утраченную целостность. Религиозная община даёт человеку возможность переживать собственное существование как часть большего целого. Христианское понятие Церкви выражает единство множества людей при сохранении их личностного существования. Русская мысль предложила категорию соборности, связывая полноту человека с его свободным единением с другими людьми в общей духовной жизни. Идея объединить всех — «собраться всем вместе» — соотносится с холистичностью русского сознания, заложенным в нём стремлением к цельности и целостности. Политические идеологии также постоянно обращались к образу преодоления разделения, призывая соединить классы, нации или всё человечество в единую общность. В коммунистической идеологии этот запрос на соединение приобрёл реальные черты мобилизационного проекта. Национальная мобилизация действует сходным образом, создавая переживание общей судьбы у миллионов людей, большинство из которых лично друг с другом никогда не встречались, но предполагает свою связность. Переживание принадлежности к общему целому радикально меняет отношение человека к собственным издержкам и жертве. И вот уже «я» человека фактически отождествляется с «Мы». Исторически наиболее мощные мобилизации почти всегда основывались на нарративах общей судьбы, благодаря которому множество отдельных людей начинало действовать как единый субъект. Проблема лишь в том, что фиксированные традиционные идентичности сегодня предельно порушены, а в ситуации текучести идентичностей большие коллективные идентификаторы уже не мобилизуют.
Признание. Статус и слава. Человеку недостаточно обладать определёнными качествами, если существование этих качеств никак не подтверждается окружающими. Возникает потребность быть увиденным, оценённым и признанным другим человеком или обществом. Героическая культура древности придавала исключительное значение славе, способной пережить физическую смерть героя. Ахилл в гомеровской традиции фактически выбирает короткую жизнь, соединённую с вечной славой, вместо долгого существования без великого имени. Римский триумф превращал общественное признание победителя в грандиозный политический ритуал. Средневековая культура чести создавала систему поведения, в которой утрата общественного достоинства могла восприниматься как бедствие более тяжкое, чем материальный ущерб. На Востоке особую роль приобретало признание статуса, что в китайской культуре выразилось в устойчивом представлении о необходимости «сохранить лицо» и недопустимости его потери. В советской культуре признание переносилось также в будущее, к суду потомков и народной памяти. Человеку предлагалось соотносить собственную жизнь с тем, как её оценят будущие поколения. Мобилизующий потенциал признания чрезвычайно высок там, где существует понятная шкала общественного успеха и видимая аудитория, способная вынести оценку. Стремление остаться в памяти потомков, будущих поколений, безусловно, было исторически значимым мобилизационным императивом. Сегодня этот императив в значительной степени ослаблен вследствие сужения временного горизонта человека до пространства собственной жизни. Будущее перестало переживаться как продолжение общего исторического пути, в котором потомки будут судить о поступках предшественников. Культура настоящего ориентирует человека преимущественно на немедленное признание, измеряемое текущей известностью и реакцией современников.
Обожение. Преодоление материального. Особый класс человеческих ориентиров возникает тогда, когда земное существование воспринимается как неполное и требующее духовного преображения. Предельной целью оказывается выход человека за пределы состояния, определяемого властью страстей, материальных потребностей и телесной конечности. Христианская драма развёртывается с отпадения человека от Бога, утраты благодати и повреждением первообраза. Соответственно, цель земной жизни человека состоит в восхождении к Богу как высшему Духовному началу. Православная традиция раскрывает высшую перспективу человеческого существования через идею обожения. Монашество создало одну из наиболее впечатляющих в истории систем человеческой мобилизации, построенную на добровольном отказе от собственности, привычного семейного существования и значительной части телесных удовольствий. Но идея восхождения могла относиться не только к монахам, но и обществу в целом. Соответствующий мобилизационный проект являлся проектом духовного спасения. На Руси, а ранее в Византии, он выражался через концепт Катехона. Идея максимизации духовного развития нашла преломление и в советском проекте. Задача создания нового человека предполагала формирование личности, способной преодолевать эгоизм, частный интерес и зависимость от материального потребления. Образ человека будущего связывался со служением общему делу, высокой культурой, образованностью, товариществом. Через воспитание, литературу, кинематограф, школу, трудовые и героические образцы утверждалось представление о возможности поднять человека над уровнем непосредственных материальных интересов. Создание нового типа человека становилось поэтому самостоятельной мобилизационной задачей, соединявшей преобразование общества с преобразованием самой человеческой личности. Высокий потенциал такого ориентира определяется возможностью придать жизненному усилию вертикальное измерение, когда человек соотносит себя с представлением о более высоком состоянии собственного бытия. Очевидным ограничением оказывается пробуксовка такого проекта в условиях общества потребления. Мобилизация Вавилона или Содома призывом к духовному восхождению априори проблематичны.
Познание мира. Мысль разрешить. Разрешение мысли, снятие тайны и достижение понимания мира — может само по себе стать важнейшим мобилизатором. Неведение способно переживаться человеком как особая форма неполноты существования. Древнегреческая философия возникала из удивления перед устройством мира и стремления найти за множественностью явлений их первоначала. Миф о Прометее соединял получение знания с нарушением установленной границы и передачей человеку новых возможностей. Фаустовский образ, взятый О. Шпенглером, как прасимвол западного развития, доводил устремление к познанию до предела, показывая человека, которого не удовлетворяет никакая достигнутая степень знания. Иначе это формулировалось русской литературой — мысль разрешить, и без разрешения мысли не будет счастья. Формула Фрэнсиса Бэкона о связи знания и силы выразила новое понимание познания как средства преобразования мира. Была в этой установке и тема антирелигиозная — человек обретёт могущество Бога и сам становится Богом. Научные революции, атомный проект, освоение космоса показывают, что задача разрешения интеллектуальной проблемы способна была мобилизовать государства, научные сообщества и огромные производственные комплексы. И этот тип мобилизации адресовался всему обществу, а не только когорте учёных. Девиз «Познай мир» — стал императивом мобилизации периода всеобщего преклонения перед силой науки. Выйти за пределы Земли, освоить космос, стать властелином Вселенной — ещё сравнительно недавно соответствующие нарративы оказывались фактором мобилизации. Потенциал познания как мобилизующего ориентира был особенно высок в эпоху, когда наука воспринималась как путь к раскрытию мира и овладению его силами. Участие в научно-техническом прорыве давало человеку ощущение причастности к движению человечества вперёд, к расширению границ возможного. Постмодерн существенно подорвал эту установку, поставив под сомнение саму универсальность научной истины и разрушив прежнее преклонение перед наукой как высшей формой знания. Вместе с утратой веры в познаваемость мира ослаб и мобилизующий императив его познания. Сегодня, однако, прослеживается новая волна интереса к особым возможностям науки. Новая мобилизация в любом случае не может игнорировать фактор науки как познания и научно-технического прорыва. Противник продвигает этот интерес через проект технофашизма, и мы обязаны предложить ему не менее мобилизующую альтернативу.
Должный порядок. Мир по справедливости. Наиболее представленным исторически типом мобилизационной идеологии являлись проекты, основывающиеся императиве установления должного социального порядка и такого устройства мира, которое воспринимается как справедливое. Мир несправедлив и неправеден, а потому должен быть преобразован. Другое дело, что понимания того, какое устройство является справедливым, расходились. Но наличие должного числа адептов соответствующего видения будущего задавало возможность соответствующего типа мобилизации. Каждая религия, а в дальнейшем каждая идеология, предлагала свой проект переустройства мира. Мобилизовывать под «мир сей», полный неправд, не имела никакой перспективы. Но идея исправления неправд действительно мобилизовывала. Средневековые крестьянские восстания, религиозные движения, революции Нового времени, национально-освободительная борьба постоянно обращались к одной и той же формуле восстановления попранной правды. Русская культура особенно отчётливо различала законность существующего порядка и его правду, оставляя возможность нравственного суда над формально установленным устройством. Революционная мобилизация во многом возникает именно тогда, когда существующий мир начинает восприниматься не просто как тяжёлый, но как неправильный. Вера в идеалы того или иного общественного устроения исторически выступала одним из важнейших мобилизаторов. В XX веке представление о должном порядке соотносилось прежде всего с классическими идеологиями, каждая из которых предлагала собственный образ справедливого общества и собственного человека будущего. Либерализм, коммунизм, фашизм задавали конкурирующие проекты переустройства мира и требовали от своих сторонников деятельного участия в их осуществлении. Кризис классических идеологий привёл к ослаблению этого мобилизационного механизма. Единые представления о должном распались до субъектной множественности. Мобилизация вокруг общего проекта в таких условиях оказывается объективно затруднена.
Мобилизация против зла. Образ врага. Мощнейшим основанием мобилизации является представление о зле, которому необходимо противостоять. Ничто так не способствует консолидации людей, как появление врага, несущего угрозу существованию самого сообщества и утверждаемому им порядку. Мировая культура изначально представляла историю через борьбу сил добра и зла, света и тьмы, Бога и дьявола, героя и чудовища. Тема священной битвы давала этой коллизии предельное выражение. Угроза торжества зла заставляла людей сплачиваться в наиболее драматические моменты истории, поскольку отказ от сопротивления означал возможность победы враждебного начала. Особую силу такая мобилизация приобретала в ситуации экзистенциальной угрозы, когда с образом врага связывается перспектива уничтожения народа, государства, веры или самого уклада жизни. Отечественные войны давали наиболее очевидный исторический пример подобной консолидации, превращая борьбу с противником в нравственный долг. Враг как носитель антиценностей наделялся инфернальными чертами, демонизировался, и представал не просто геополитическим противником, а силой Тьмы. Размывание представлений о добре и зле существенно сокращает возможности такой мобилизации. В мире ценностной относительности всё труднее объяснить человеку, почему борьба требует предельного напряжения и почему отказ от неё означает возможность торжества зла. Мобилизация против зла способна объединять людей, различающихся по интересам, положению, политическим платформам, поскольку внутренние противоречия оказываются сняты перед лицом общего врага. Размывание различий между добром и злом существенно снижает возможности такой мобилизации. Если зло перестаёт восприниматься как зло, исчезает и нравственное основание для предельного сопротивления.
Победа над смертью. Бессмертие. Всеобщим вызовом для человечества является вызов смерти. Смерть приходит за каждым. А потому идея победы над смертью имеет потенциалы предельно широкого по охватам — всечеловеческого проекта. Александр Андреевич Проханов выдвинул идею бессмертия как большой мобилизационный проект, сформулировав её в манифесте «Бессмертный Знаменосец». Тема смерти имеет отношение к каждому вне зависимости от страны и исторической эпохи. Стремление победить смерть относится к числу древнейших и наиболее сильных человеческих устремлений. В основании едва ли не каждой культуры обнаруживается сюжет борьбы сакрального героя со смертью, а мечта о великом реванше жизни получала выражение в религиозных и эсхатологических образах. Победа над смертью оказывается кульминацией истории фактически во всех традиционных религиях. В русской мысли идея победы над смертью получила особое развитие у Николая Фёдорова, для которого воскрешение отцов становилось «общим делом», предполагающим восстановление цельности человечества. Само бессмертие в такой постановке оказывается задачей всеобщей, требующей соединения усилий и выходящей за пределы индивидуального интереса. «Общее дело» — обрести бессмертие и воскресить отцов — мобилизационный проект такого рода предполагает наибольшую широту охвата. Мир подошёл к рубежу, где вопрос о бессмертии перестаёт быть отвлечённым и утопическим. Наука накопила потенциал, достаточный для вмешательства в фундаментальные механизмы старения, в процессы клеточной регенерации и когнитивного продления. Технологии уже позволяют мыслить жизнь не как данность, а как управляемую систему. От того, кто задаст её ценностный и антропологический вектор, зависит, каким будет этот новый мир — пространством духовного восхождения человека или зоной цифрового рабства.
Трансгуманисты уже оседлали тему бессмертия как техническую пересборку человека. Человек традиционный в их понимании для современных условий непригоден. Русское понимание, напротив, связано с верой в человека, который будучи мобилизован, способен выйти на новый уровень своего развития.
Мобилизационный контур
Рассмотренные ориентиры показывают, что мобилизовать человека можно по-разному. Во всех случаях задаётся некая мотивационная перспектива. Ради достижения целевого состояния человек соглашается на напряжение сил, ограничения и отказ от привычного порядка жизни. Для разного типа человека применима своя модель мобилизации. Но не всякие мобилизующие модели приемлемы России. Мобилизация не есть самоцель. Она является важнейшим механизмом достижения цивилизационно-идентичных целей. Вначале заявляются ценности, потом производные от них цели и только затем средства, среди которых — мобилизация.
Мобилизация сегодня, приходится констатировать, не осуществима при существующем типе государства, общества и человека. Причина несоответствия состоит в их деградации, выражающейся в отступление от собственного российского цивилизационного оптимума.
Соответственно, мобилизационная перспектива должна быть сопряжена с восстановлением цивилизационно-идентичного типа государства, общества и человека. Нельзя мобилизовать общество потребления на отказ от потребления, общество индивидуализма на общее дело, человека комфорта на жертву. А поэтому вопросы воспитания человека оказываются не просто стратегическими, а ключевыми.
Две мировые версии развития — мобилизационная и демобилизационная
Цели развития могут различаться принципиально. По большому счёту все концепции осмысления развития могут быть разделены между развитием мобилизационным и демобилизационным. Первая версия состоит в восхождении человека и общества к высшему идеальному. Как правило, в Традиции высшее идеальное обозначается понятием Бог. Возможны, впрочем, и иные варьируемые по цивилизациям и идеологиям обозначения. Для достижения высшего идеального человек должен превозмочь себя. Преодоление себя требует воли.
Человек преодолевает инерционность материи, и через это преодоление восходит к духовному. Таким же путём восхождения может идти и общество в целом. Для организации коллективного восхождения к идеальному требуется режим идеократии. Каждая цивилизация исходно выработала именно такое понимание развития. От сообщества людей — к Богу через нравственное совершенствование каждого.
Материальное приращение не было присуще этой модели. Для восхождения к идеальному экономический рост не имел значения. И более того, при превышении критических порогов роста он мог оказаться помехой восхождения.
Второй вариант развития состоял в установке достижения максимальной комфортности жизни человека. Для обеспечения комфорта изобретается техника, осуществляется технологическая модернизация, обустраивается быт. С человека последовательно снимаются разного рода социальные обременители. Логика восхождения замещается логикой освобождения. Развитие в этой версии оказывается сопряжено с материальным ростом и зачастую отождествляется с ним. Для характеристики этой модели движения в направлении будущего используется понятие прогресс. Конечная цель прогресса — общество максимальной комфортности — максимизированный материализм. Преодоления себя в этой версии развития не предполагается. Как раз наоборот оно ориентировано на то, чтобы человек не испытывал дискомфорт и в конечном итоге не напрягался.
Во второй модели развития собственно человек не развивается. Развитию подлежит окружающая человека среда, а не он сам. И более того, в условиях возрастающего комфорта при атрофированности воли человек неизбежно деградирует. Второй тип развития оказывается, таким образом, путём антропологической деградации. И важно зафиксировать, что вектор деградации закладывается отказом человека от мобилизации.
Запрос на духовную мобилизацию
В ситуации обостряющейся борьбы в мире всё более очевидным становится тот факт, что в глобальном противостоянии смогут победить более мобилизуемые для сверхнагрузок сообщества. Речь в данном случае идёт не только о мобилизации военной, а возможности мобилизовать внутренние ресурсы человека. Современный мир является миром по преимуществу демобилизованным. Россия оказалась демобилизована установкой либерального разгосударствления. Запад подвергся ещё более разрушительной постмодернистской демобилизации. Запрос состоит в том, кто может предложить в третьем тысячелетии новую мобилизационную модель. Существует несколько вариантов её претворения. Первый вариант мобилизации в рецептуре «цифровой тоталитарности». Человек в рамках него берётся под контроль посредством установления над ним власти технологических алгоритмов. По большому счёту — это вообще не про человека — на нём ставится крест.
Мобилизуются вычислительные мощности, концентрируются информационные ресурсы, развёртываются алгоритмические системы управления. Человек соотносится с этой мобилизацией фактически только в том смысле, что он теряет свободу и оказывается под полным контролем умных систем. Идеологически это версия технофашизма.
Второй вариант — мобилизация нацистская. Фактически этот вариант реанимирует опыт германского нацистского зомбирования. На Украине был апробирован именно такой тип мобилизации. Близка к этой модели мобилизация джихадистская. Её содержательная основа иная, но сам механизм сходен. Человеку задаётся предельно упрощённая картина мира, в которой существует абсолютный враг и безусловная обязанность борьбы с ним. Пространство сомнения и самостоятельной рефлексии последовательно сужается. Человек оказывается фанатически мобилизован, но это мобилизация зомби.
Обеим версиям фашистской мобилизации может быть противопоставлена принципиально иная мобилизационная модель. Фашистские модели поражают человека и в сути построены на человеконенавистничестве. В одном случае человек замещается алгоритмами, в другом — он сам киборгизируется. Альтернативный путь мобилизации построен на идее духовного восхождения человека. Мобилизуясь и превосходя себя, человек сам поднимается на новые ступеньки развития. И такой тип мобилизации исторически связывался прежде всего с Россией. Если Россия сможет вновь предложить такую мобилизационную модель, как она делала и во времена Царства, и во времена Империи, и во времена СССР, она победит.
