— Первая важнейшая тема — это, конечно же, Высокая неделя Генассамблеи ООН: поговорим о том, что там происходило, о том, какие, может быть, сюрпризы для экспертного и не только сообщества там появились. Напомню, что она проходила в Соединенных Штатах Америки, и в ее мероприятиях не принимали участие канцлер ФРГ Фридрих Мерц, который заблаговременно об этом уведомил. Высокая неделя Генассамблеи ООН, Александр Гельевич, лично вам она чем запомнилась? Ожидали ли увидеть, например, там историю, связанную с демаршем в отношении Нетаньяху?
— На мой взгляд, процесс перехода от однополярного мира к многополярному идет своим чередом, и каждый международный саммит, каждая встреча мировых лидеров, каждое заседание ООН или других региональных блоков, которые все чаще становятся предметом внимания мирового сообщества, — все это приближает нас к многополярности.
На саммите ООН, на этом заседании мне больше всего запомнилось выступление нашего министра — Сергея Викторовича Лаврова. Он продолжал ту линию, которая была намечена на саммите БРИКС. Все больше и больше людей, стран, президентов, министров иностранных дел говорят о конфликте между двумя структурами организации мирового порядка, мировой правовой системы, международного права. Это многополярность и однополярность. И вот Лавров сказал: они не хотят уступать. Мы начинаем понимать, что войны, которые ведет коллективный Запад — и против нас, и против Ирана, и против исламского мира: грозится начать аналогичный конфликт с Китаем, все эти более локальные конфликты в Африке, Латинской Америке, в Азии — все они встроены в этот большой процесс перехода от гегемонии. Вот было сказано четко, ясно президентом, до этого, Лавровым, в Генеральной ассамблее ООН: эта гегемония кончилась, но она не хочет это признавать.
И вот здесь возникает проблема, что мир уже многополярный, но тот полюс, который был единственным, считал себя единственным, вел себя как единственный до самого последнего времени, — этот факт признавать не хочет. И вот между однополярностью, которая не хочет уступать своей позиции, единственной гегемонией, и многополярностью, которая уже здесь, которая уже представлена институционально, которая все больше говорит о себе консолидированной позицией, голосованием этих стран, — того, что Лавров назвал «глобальный Юг и Восток». Хорошо, что мы стали добавлять Восток, но Россия, при всей солидарности, никак не Глобальный Юг. Ну какой же мы юг? Мы такой настоящий, суровый север, Евразия. Можно сказать — «Глобального Юга и Евразии». Вот это более полно.
Так вот, эти страны, эти цивилизации, Глобального Юга и Евразии, они настаивают на том, что эпоха гегемонии закончилась. А гегемон настаивает, что нет. Вот в чем проблема, которая на этой Генеральной Ассамблее была очень остро обозначена. И обструкция, которой очень много стран подвергли Нетаньяху, когда, наверное, половина стран, по-моему, там огромное количество, покинули площадку ООН, когда выступал премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху. Он имеет абсолютную поддержку США, он имеет относительную и гораздо более колеблющуюся поддержку Евросоюза, но мы сейчас видим, что он не имеет никакой поддержки со стороны стран глобального юга и Евразии. Мы осудили одновременно — Лавров тоже сказал о необходимости признания Палестинского государства и о справедливости в отношении пострадавших в Газе. Но вот этот демарш очень важный. Начинается восстание. Прямо настоящее глобальное мировое восстание стран многополярной ориентации против глобального Запада, против гегемонии.
И мы оказались здесь, как обычно в нашей истории бывает, на первом фронте, на первом плане. Мы уже давно ведем войну с глобальным Западом во имя многополярности. Война на Украине — это не что иное, как война за новый многополярный миропорядок, где суверенитетом будет обладать не одна из сторон, а несколько. Несколько государств-цивилизаций. Мы это утверждаем, мы за это воюем, мы это отстаиваем. И постепенно смысл и глубина послания, которое содержится в нашей войне на СВО, начинает доходить и до других народов, до других стран. Многие испытывают это, исходя из локальных проблем. Они сталкиваются с тем же самым.
Гегемония имеет множество лиц. Это и нацистский киевский режим, это гегемония Запада; это и геноцид со стороны Израиля, это гегемония; это удар израильско-американских ракет по детям и политическому руководству Ирана — это гегемония. Китай сталкивается с этой гегемонией и в экономике, и в промышленности, и в энергетике. То есть каждый имеет свою версию этой гегемонии. Африка продолжает бороться с европейским колониализмом, с так называемой Франсафрика (фр. Françafrique). Запад продолжает пытаться вмешаться в политические проблемы Юго-Восточной Азии, Индокитая. Куда бы мы ни посмотрели, гегемония не оставляет попыток сохранить себя, сохранить свое господство, управлять миром, раздавать ярлыки в одностороннем порядке — кто прав, кто виноват.
И несмотря на углубляющиеся противоречия между США, особенно при Трампе, и Евросоюзом, между такими чистыми западными националистами-империалистами, как Трамп, и глобалистами — да, эти проблемы есть, но в принципиальном они согласны. Коллективный Запад при всех своих расколах и расхождениях остается принципиально одной и той же инстанцией: они настаивают на гегемонии. Пока многополярного Запада еще не появилось. Ни в одной стране Запада нет у власти… ну, может быть, Словакия, но это все-таки маленькая европейская страна. Скажем так: ни в одной из крупных стран Запада у власти нет той силы, которая бы приняла многополярность. А это, увы, означает войну.
Поэтому я читаю эту Генеральную Ассамблею ООН как предвоенную. Очень напоминает Лигу Наций и процессы, которые развертывались в европейской и мировой политике накануне Второй мировой войны. Мы балансируем накануне Третьей мировой войны, и в выступлении практически каждого из участников этой Генассамблеи ООН это звучало.
Консолидация Запада против рыхлости Юга
— Александр Гельевич, а если на Западе сохраняется консенсус, хотя бы по этому однополярному доминированию, не является ли это следствием того, что они все же более едины, чем те страны глобального Юга и Евразии, о которых вы упомянули? Потому что все там блюдут свои национальные интересы, и вот мы, например, и Украина сталкиваемся с тем, что нас-то поддерживают далеко не все — потому что это не входит, с их точки зрения, в национальные интересы тех стран, которые нам а-ля союзники.
— Вы совершенно правы, Запад консолидирован намного более глубоко. И при том, что сейчас там намечаются такие раздирающие тенденции, как политика Трампа, потому что большинство глобалистов на Западе его отвергает, — да и сам он не стал сторонником многополярного мира. Можно было бы из его изначальной программы, из раннего MAGA, движения Make America Great Again, вывести, что он согласится на достойных условиях, безусловно, для США, — пусть он будет первый среди равных, но среди равных. А не единственным гегемоном. И он мог бы быть таким. Он таким не стал, сейчас это уже очевидно, и очевидно, что уже не станет.
Поэтому ситуация на самом деле довольно острая. Несмотря на жесткие расхождения между Трампом и другими силами на Западе, в том числе демократами и Евросоюзом, несмотря на внутренний крах, коллапс западной системы изнутри, потому что общество не выдерживает этого курса, не одобряет его и ничего не может сделать, потому что демократии больше на Западе нет. Вот несмотря на все это, Запад намного более консолидированный, намного более единый, чем Юг и Евразия. Это большая проблема.
То есть мы оказываемся, несмотря на то что многополярность поднимается, это нарастающая тенденция, — наше сознание, наша дипломатия, наша теоретическая мысль, в том числе в сфере международных отношений, невероятным образом отстает от той реальности, в которой мы находимся. По сути дела, конечно, можно сказать: почему нас они не поддерживают, наши союзники? Но мы же сами до конца вот только сейчас входим в адекватный дискурс. Мы начали только в последнее время, год-полтора как мы стали на международной арене развертывать полноценный, осмысленный, многополярный нарратив. До этого мы сами колебались: а может быть, это технический сбой, может быть, мы все-таки часть Запада, а может быть, не надо так жестко, а может быть, каждый за себя. И лишь по мере усугубления, по приближению этой большой и, возможно, уже неизбежной войны нас с Западом, — Запад по крайней мере всеми силами на ускоренных скоростях готовится, — может быть, только сейчас мы начинаем давать первые внятные формулировки нашей политике: что мы воюем из-за себя, из-за того парня, из-за них, за нашу свободу, за наш суверенитет, за их суверенитет. А до этого мы как бы говорили: «Нет, нет, наше дело сторона».
И в этом отношении это вопрос ко всем. Это вопрос к странам глобального юга и Евразии — не только в Евразии, а еще много мощных держав в Евразии. Это вопрос к нам, но это вопрос и к каждому. Вот здесь очень важно. Многополярность — это, честно говоря, настоящая политическая, цивилизационная философия. О ней надо говорить, о ней надо писать, ее надо исследовать. Ей должны быть посвящены не отдельные высказывания, не отдельные фразы министра иностранных дел, политического руководства, отдельных лидеров. Это должен быть поток. Потому что Запад консолидирован, потому что он идеологичен, потому что либеральный глобализм представляет собой настойчивую, центрированную, поддержанную всеми институтами — образованием, наукой, пропагандой, СМИ, культурой, экономикой, частным сектором, военной машиной — идеологию. Вот что такое однополярность. Это серьезная вещь. Они консолидированы так, потому что идеология наступающего глобального либерализма зацементирована в их обществах.
Наша многополярность — это такие пока цветочки. Вот здесь все забетонированное поле, но где-то пробиваются какие-то травинки, какие-то лепестки. А надо взорвать это, взломать эту застывшую систему атакующего именно, солидарного, консолидированного, глубоко проросшего в наше собственное общество либерализма. А мы что, не либералы? Да мы 30 с лишним лет либерализм транслируем на себя. Китай — гораздо более аккуратно, но тоже в экономике. Индия — вообще не говорю, они только начинают выбираться. То есть мы находимся под спудом. Мы находимся под бетонной плитой либеральной глобалистской идеологии, несовместимой ни с суверенитетом, ни с многополярностью.
Вот эту идеологическую революцию мы только сейчас начинаем осуществлять. И то осторожно, прижав уши, думаем: а вдруг завтра помиримся, и тогда опять, мы часть Запада, и все вернется назад. Но ничего не вернется, это необратимо. И вот многополярность в устах президента и министра иностранных дел, уважаемого, героического Сергея Викторовича Лаврова, — это больше, чем слоган, это больше, чем слово. Это поворот вспять определенных тенденций мировой истории. Это завтрашний день, за который надо воевать, за который надо стоять. Поэтому мы должны быть максимально активны. Я думаю, что сейчас в новом составе Думы и Комитет по международным делам заработает по-новому, и многие проекты в культурной сфере. И дипломатия у нас уже должна быть атакующей, многополярной. Не такой неосторожной, вежливой: да, вот мы немножко критикуем гегемона, нам что-то не нравится. А мы должны говорить: давайте создавать военно-политический, идеологический и цивилизационный блок многополярного мира. Будем помогать друг другу на каждом фронте.
Они же понимают. Запад понимает прекрасно, что Восточный фронт, то есть фронт на Ближнем Востоке, и Украинский фронт — это два театра одной и той же войны. И точно так же и Тайвань они в это включают, и Японию они вооружают именно для этих целей. И милитаризация Евросоюза идет для этих целей, чтобы потом дальше продолжить. Они прекрасно осознают, что идет война. Она, по сути, идет. И даже не только холодная — она идет. Горячая война между однополярным и многополярным миром.
А мы все еще витаем в облаках. Несмотря на то, что мы первые в это включились в самой серьезной ситуации. Так это система. Хотим многополярный мир — нам надо победить однополярный мир. Они хотят удержать свою, реально пока все еще, увы, существующую гегемонию, а им надо победить нас, уничтожить нас, просто нанести нам стратегическое поражение.
«Иду на вы»: Запад как маньяк у порога
Вы знаете, мы как-то, когда обсуждаем эти слова лидеров Евросоюза о том, что они хотят нанести России стратегическое поражение, мы как-то шутим. Обычно после этого идет «ха-ха, хи-хи», ну а мы же не воюем с ними, что это они? Что это вдруг они? На самом деле, если кто-то хочет вам нанести стратегическое поражение, это дело серьезное, это черная метка. Теперь, если мы хотим жить, мы должны им нанести стратегическое поражение. Вот не больше и не меньше. Потому что если приходит маньяк-убийца к твоему дому, звонит в звонок и говорит: «Открывай, сейчас убью тебя, твою семью, твою жену», — вот как бы смеяться и звонить больше некому. Потому что есть и милиция, и правозащитные органы, и охрана, и дружина народная — а тебе звонить некуда. Ты предоставлен сам себе, защищаешь свою квартиру. Это очень серьезно. Это настоящее «иду на вы». Запад говорит: «иду на вы». Наши князья, когда они предупреждали, что они собираются начать военные действия против какой-то другой державы, они говорили «иду на вы». Вот нам говорят: «Мы идем на вас». Запад говорит: идем, собираемся. Мы уже начали, мы уже 4 года разведываем.
— Назначили врага, закупаются вооружением, процессы идут.
— Да, а мы их чихвостим, а нам смешно: «Ну что вы там, с такими гей-парадами, — запрещенными в Российской Федерации, — будете с нами воевать, с вашими наркоманами, запрещенными в Российской Федерации?» Будут! На самом деле война меняет все. Они решили воевать. И это не просто, знаете, как сошел с ума Мерц, какой-то Макрон из-за психологической ситуации в этом чудовищном мезальянсе, в котором он провел свою жизнь, вот он психанул, и нас чем-то объявил; Стармер, Ньюсом, — они плохо собой владеют, или Борис Джонсон. На самом деле, все это так кажется. Есть Запад, у него есть идеология, у него есть планы, у него есть стратегии. И вот этот коллективный Запад, при всем своем разнообразии и клоунском таком оформлении, отвлекающем, — этот Запад приговорил нас к смерти. К смерти просто. Он говорит: вас не будет, мы хотим нанести вам стратегическое поражение. Дальше он приговорил к смерти Китай. Вы что думаете, Китай — исключение? Ничего подобного. Если они считают, что с нами расправятся, или нас нейтрализуют, или как-то еще, — и примутся за Китай с такой же механической решимостью. Потому что либо мир однополярный, либо многополярный.
И вот этот вопрос, мне кажется, это огромный, это без домыслов, без идеологических, философских, концептуальных аргументов, соображений, анализов, которые мы вообще не используем. У нас есть какой-то паралич международного сознания. Конечно, президент и министр, и еще ряд политических деятелей выше, стоят над этим параличом. Ну а так — общество, сознание международников — оно просто выбито попыткой встроиться в либеральный запад. Мы вне игры. Наши эксперты в большинстве своем долгое время говорили о том, как мы будем интегрироваться в глобальный рынок, в глобальное мировое распределение труда. Наши экономисты на это заточены. Мы либералы. Мы воюем с либеральной цивилизацией. А сознание у нас все еще, увы, либеральное. Президент говорит: меняем все, переключаем тумблер, едем по другому направлению. А все думают, что он шутник.
— Это же непростой процесс. Мы же десятилетиями так росли, и тут вдруг раз — и…
— И надо было раньше думать. Ну ладно, сейчас уже невозможно не думать. Давайте спишем, что было раньше. Но вот сейчас мы находимся в войне с Западом, которая становится почти неизбежной. Об этом вообще все говорят, все эксперты на Западе и вменяемые эксперты у нас. А у нас продолжается какой-то отпуск такой. Кто-то думает, как вот трудно сейчас стало добираться до Мальдив или до США. Какие большие проблемы, сбои полетов. На самом деле ситуация очень серьезная. Никакой паники. Все идет по плану. Просто идет великая война континентов, которая, по сути дела, была, наверное, просто неизбежной из геополитических и цивилизационных оснований. То есть так и должно было быть, в конце концов. Поэтому надо бы готовиться и принять свою судьбу, и выиграть эту войну с Западом.
— Да, у нас тут есть как раз вопрос от слушателя: «Пока мы зависим от Запада и США экономически, финансово, политически и так далее, ничего не взорвем, как нам стать самодостаточными?»
— Это непростой вопрос. Дело в том, что Россию уже довольно много десятилетий последних преследует ряд стратегических ошибок. Это не просто неудача, это неправильные расчеты. Например, временный и довольно локальный технический сбой функционирования позднесоветской системы превратили в демонтаж целой государственности, полагая, что легче будет вступить в Запад, отказавшись от суверенитета — по сути, сами его отдали врагу. Потом стали насаждать идеологию противника, по сути дела победителя в холодной войне Запада, в нашем обществе: вначале просто с радостью, активно в 90-е годы, потом как бы по инерции, стараясь вернуть, укрепить суверенитет.
И вот это череда стратегических просчетов нашего руководства. После катастрофы 91-го года, которая стала коллапсом всей системы, мы не прекратили делать ошибок, мы их продолжали делать. И главная ошибка была — недоучет того, что такое Запад и как он относится к нам. Мы вначале считали, что, став его частью, мы получим прекрасную жизнь. Этого не произошло в 90-е годы, продолжалось распространение НАТО на восток, нам не поверили. А тогда пришел к власти Путин, и Запад сказал: ну вот, правильно же, не поверили. Русские только и надеются на то, чтобы восстановить свое величие, свой суверенитет. Поэтому давайте с ними уж как-то закончим, в конце концов.
А дальше — может быть, были такие тактические ходы. Почему мы продолжали отношения с Западом, почему продолжали внедрять западные идеологии, самые опасные, в том числе в экономике, в политике, в науке, в культуре? Почему мы продолжали это делать, когда Путин пришел к власти, когда он уже сказал «я выбираю суверенитет»? Суверенитет несопоставим с интеграцией в глобальное сообщество. Несопоставим. В нашем случае точно. Китай как-то умудряется, и то за счет огромных демографических ресурсов и сохранения власти в компартии, которая железной рукой правит этим государством. И никакой демократии, никаких парламентских выборов, все по-другому. Может быть, так еще как-то и можно частично устроиться, если сохранять изначально такие стартовые условия, но мы от этого отказались.
Поэтому я думаю, что наша зависимость от Запада — это результат целой серии стратегических ошибок нашего руководства. Вначале советского, потом российского. И в результате мы оказались там, где мы находимся. Мы сейчас воюем с Западом, мы все равно с ним воюем. Мы воюем с ним, потому что никуда не делись противоречия геополитические, цивилизационные, идеологические. Мы все равно остаемся Россией. У нас совершенно свои традиционные ценности, свои интересы, свои представления, своя история, своя идентичность. Мы государство-цивилизация. И мы, пытаясь влезть с этим государством-цивилизацией в западный кафтан, ну, просто как бы создавали когнитивный диссонанс. Просто нам никто не верил.
Пришел медведь и говорит: «я человек», — а они все видят, что это медведь. Понимаете? Ну, он уже маску наденет, пытается там вальсировать, танго какое-то, чарльстон. Ну, медведь же, он же не подходит туда, это совершенно иной вид жизни, русский образ жизни, русская цивилизация. Как Китай туда никогда не войдет, и Индия, по сути, никогда не войдет, — только если полы мыть. И мы туда не попадем.
Запад — это гегемонистский и супрематистский, — считает себя выше других. И даже неважно, биологически, как при расизме, или культурно, или технологически, цивилизационно, — они супрематисты до мозга костей. Даже когда они предлагают каяться за свои колониальные преступления, они предлагают каяться в первую очередь тем, кто к этому не имел отношения. Нам, например, или тем же самым порабощенным народам. Они выжигают сейчас везде колониальное сознание, также с таким же жаром, упорством, с той же гегемонией, с тем же супрематизмом, уверенностью в своей непогрешимости, как раньше они занимались прямой колонизацией. Такова западная цивилизация. И давно мы понимали, и в советское время мы понимали, что нам не по пути с ним, пока там революция не выйдет. И в российское, в царское время мы понимали, что это враг: у нас есть только армия и флот. Мы всегда все понимали и все время впадаем в ошибочную недооценку Запада. Просто стратегические ошибки, одна за другой, одна за другой.
И если бы Путин не начал новый альтернативный курс, пусть медленный, пусть аккуратный, осторожный, — на укрепление нашего суверенитета, — уже сейчас от России бы просто ничего не было. Она была бы… расчленена на новые мелкие государства. Нас спас Путин. Но он же не может все делать. Надо же ему помочь. Надо же подняться хотя бы на среднем уровне, на следующем, и начать освобождаться от этого западного плена. Как Моисей вывел еврейский народ из египетского плена, — так Путин вывел нас из западного. Но мы все еще скитаемся по пустыне. Постоянно плачем о том, как были хороши вот эти египетские яства, и как трудно в этой пустыне под санкциями бороться, идти к нашей земле обетованной, к полному цивилизационному суверенитету. Мы вот в таком положении. Путин нас ведет, но дело в нас. Ведь не из-за Моисея Бог не допустил прийти евреям на землю обетованную раньше, а из-за самих евреев. Они были народом жестоковыйным, они не понимали, для чего терпеть эти сложности. Мы вот не должны быть таким. Не надо уподобляться вот этим жестоковыйным ветхозаветным евреям. Надо понимать, куда нам идти, каков у нас путь цивилизационный, а он не сопоставим с Западом.
Я, кстати, вижу все больше и больше решимости. Но нельзя сказать, что это консенсус в нашем обществе. Если мы зайдем в любой кабинет правительства, администрации президента, Думы, Совета Федерации или институтов каких-то научных, в Академию наук, — и увидим там предсказуемо, что сидит такой человек и говорит: «Пора покончить с влиянием Запада. Что я сделал сегодня для этого? Что я там, Николай Николаевич, Петр Петрович, что я совершил для этого? Этому позвонил, этому сказал, это изменил, этого вызвал на ковер, строго изменил, то-то, то-то». Ничего не делается. Сидят и ждут, пока война кончится. Понимаете, вот в чем дело. Мы говорим, когда мы отсоединимся, как этот наш замечательный слушатель: «Доколе, — говорит, — доколе мы будем терпеть это западное иго?» Ну вот, пока сами его не сбросим. Его надо сбросить. Это восстание России против Запада. И при этом она периодически делает вид, что «нет-нет, это не восстание, это я шучу просто». Это не раб, который взял саблю и начал говорить: «все, теперь я свободен». Это не восстание Спартака. А тут вдруг такой Эпиктет появляется, тоже раб-философ, говорит: «Давайте я научу вас, как лучше служить господину».
Так вот, ты встаешь на восстание, тогда Запад — это зло в конечном итоге. Пусть даже после войны, после нашей победы мы еще можем как-то скорректировать эту позицию, но пока война идет — как с нацистской Германией: мы же тогда не делали нюансы: да, у них был Гете, у них был Гейне, у них был замечательный Гегель, Шеллинг какой был прекрасный. Но когда идет война, мы говорили: это просто черная чума идет. Внимание, внимание, на нас идет Германия. И без нюансов, без Гегеля, Шеллинга.
СВО как война цивилизаций и «шестая колонна»
— Александр Гельевич, а сейчас нам что с этим делать? Сделать все возможное для того, чтобы как можно быстрее приблизить победу в СВО? Это станет первым шагом для того, чтобы мы освободились?
— Но сейчас уже стало понятно, что мы эту отдельно взятую войну не выиграем, если это будет только СВО. У нас с ней было 4 года. СВО — это война с Западом. Вот она и не выигрывается, потому что мы думали, что ее формат, ее масштаб локальный. Технически назвали ее «специальной военной операцией». Техническая, краткосрочная вещь. А это превратилось уже в войну цивилизаций, в столкновение цивилизаций, в восстание суверенного полюса — России, суверенной, свободной России — против глобальной гегемонии. Мы не выиграем эту войну технически, нам надо победить Запад. А вот победив Запад, мы уже, собственно говоря, украинский вопрос решим автоматически.
Уже стало понятно: мы воюем не с киевским нацистским режимом. Его близко не было бы, если бы Запад его не создал, не оснастил, не привел к власти, не поддержал, экономически не напитал, военным образом, если бы не осуществляла Америка ежедневно полную разведподдержку всех действий этого режима. Вот представить себе отключение одного из самых фундаментальных факторов, хотя бы одного, — поддержки Запада. Ну и наши войска у Киева. Но мы воюем с Западом. Под этой маской обнаружился совершенно не такой невинный украинский национализм. Украинский нацизм — это вывеска в каком-то смысле. Он есть, конечно, страшная вещь, но его кто-то создал, он не сам вызрел. Кто-то его спонсировал, кто-то его запрограммировал, кто-то его спроектировал, кто-то его осуществил. И этот Запад, вот этот гуманный, коллективный, — уже давно не гуманный, вот этот коллективный Запад, куда мы и хотели, и рвались, — приняли быстрее в себя Украину, а не нас. А мы хотели, чтобы Украина — за нами, там все остальные. Ложная стратегическая цель была поставлена российским руководством.
Путин спас ситуацию, но какой ценой и исходя из каких условий. Мы же летели в бездну, он зацепился за маленький-маленький корешок на каменной стене, и мы вылезаем отсюда. А вообще говоря, вот западники, те, кто не хотят шевелиться, те, кто считают, что СВО — это только такое недоразумение, временный сбой, — они тащат нас в эту бездну. Может быть, их стряхнуть. Иногда надо освободиться от балласта. Нашим балластом сейчас — то, что не дает нам выиграть войну и в России взлететь по-настоящему, — являются иллюзии глобального Запада. Потому что еще очень многие представители наших правящих кругов, элит, бизнес-элит, политических, считают себя людьми Запада и полагают, что это столкновение цивилизаций — это произвол одного человека, Путина. Не исторический императив. Они глубоко ошибаются, но это так называемая шестая колонна тащит нас в бездну.
Отвечая на закономерный вопрос нашего радиослушателя, хочу сказать: нам необходима, я бы сказал, мировоззренческая идеологическая революция в самой России. Выиграть эту войну в том состоянии, в котором находится наше общество, — в высшей степени проблематично. Сама по себе такая война не выигрывается, поэтому надо быть активными. На международной арене мы говорили об этом: надо продвигать многополярность в атакующем режиме, а не в обороняющемся. Надо проактивно действовать, а не реактивно; не отвечать, а атаковать. Надо провозглашать собственные проекты, их реализовывать. И при этом, конечно, нам нужна активная реформа нашего общества. То состояние, в котором наше общество сейчас пребывает, — вот в таком состоянии войну выиграть нельзя. Все. Точка. Это не то, что нам не везет или с чем-то мы столкнулись. Невозможно выиграть. Если мы хотим ее выиграть, надо измениться. Надо победить западничество в самих себе. Если не побеждаем — а мы зависли, мы делаем какой-то шаг и назад, что-то меняем, какое-то одно назначение, а потом опять все куда-то утекает, становится как было из-за гигантской силы инерционного движения. И это в ситуации войны.
Вот представьте себе ситуацию: если бы в советском руководстве каждый второй в 1941 году был тайным сторонником нацистской идеологии. Ну вот как бы мы воевали? Явно не так. И так-то ловили саботажников каких-то.
— Генералов, да.
— Генералов, да. Но не только. Я абсолютно убежден, что власовцы появились, когда их взяли в плен, по сути дела. Некоторые очень отдельные части белых, как генерал Краснов, которые пришли на сторону Гитлера, — это они еще с Гражданской войны остались на Западе. Но в советском руководстве идейных сторонников нацизма не было. Ну, какие-то шпионы, может быть, были на очень таком среднем уровне, но и то мы о них, во-первых, не знаем, во-вторых, идеологических сторонников не было. А сейчас мы ведем войну с Западом, а у нас каждый второй — либерал-глобалист и западник, оставшийся нам по наследству от предшествующих ошибочных этапов нашей новейшей русской истории. Это серьезная проблема. И вроде их нет. Спросишь: за СВО? — «Конечно, за СВО, за Путина, за „Единую Россию“, за выбор, за суверенитет — вообще все отлично». Только отвернешься — и что эти люди делают, как они себя ведут? А ведут они себя, как всегда, как и прежде. Ничего не изменилось ни в их личной жизни, ни в их поведении, ни в их отношении к государству, ни к народу. Все как было, все надеются все успешно переждать. Так не пойдет.
Искусственный интеллект: три развилки
— Александр Гельевич, помимо вот этой угрозы, о которой мы уже говорили, которая более явная, как будто бы есть еще с более далеким прицелом на перспективу. Это технический прогресс, и особенно вот меня последнее заявление Илона Маска очень в этом плане насторожило. Когда тебе обещают наступление эпохи всеобщего изобилия благодаря искусственному интеллекту, что работать не надо, вкалывают роботы, а не человек, — то в голове почему-то рисуются не картинки светлого будущего, а сюжет книги «Машина времени» Герберта Уэллса. Вот не придем ли мы в итоге к такому результату, когда угроза пришла к нам из больших технических гигантов?
— Это тоже проблема, и очень серьезная. Сейчас на уровне искусственного интеллекта американские лидеры отрасли, гиганты, магнаты Силиконовой долины и, соответственно, спецслужбы американские, политическое руководство, Трамп этим занимается, через день проводит на это совещание, — решают три проблемы. Три проблемы.
Первая проблема — это разгонять искусственный интеллект или тормозить. Потому что, с одной стороны, взят такой темп, что его надо разгонять, продолжать обучать, делать его все более и более независимым и в каком-то смысле суверенным по отношению к человеку — это первый вариант. А с другой стороны, все больше голосов раздается от тех же самых. От Anthropic, от Google, от всех, у кого есть более-менее серьезные по-настоящему такие разработки в этой сфере искусственного интеллекта, — они говорят: еще шаг, и у нас будет AGI, то есть то, что называется Artificial Generative Intelligence, то есть уже генеративный. По сути дела самостоятельно мыслящая машина. Вот что такое AGI. А ASI, о чем Трамп даже указ издал — о том, что надо переименовать искусственный интеллект в суперинтеллект, — это действительно термин технический, когда совокупность потенции мышления и формы мышления машин, искусственного интеллекта, превысит совокупную способность мышления человечества. Это называется «искусственный суперинтеллект». Мы стоим на пороге.
И с одной стороны, это первый вызов — то есть вот разгонять или тормозить, они не могут понять. Потому что, с одной стороны, надо двигаться вперед, но как-то очень боязно, потому что как ведет себя этот получивший свободу искусственный интеллект — многих пугает. Потому что он начинает не только разорять какие-то компании, просто для того, чтобы оплатить что-то, проверить свои алгоритмы хакинга и так далее, — но просто одним из ближайших его экспериментов будет эксперимент по уничтожению человечества. Это естественно, что приходит в голову, тем более что вот этот Todestrieb ((от нем. влечение к смерти) — термин из психоанализа, который ввел Зигмунд Фрейд), если угодно. Ведь искусственный интеллект будет читать гораздо больше, чем какой-нибудь чиновник или бизнесмен, которому лишь бы одному — взятки, другому — чтоб его не трогали, третьему — прибыль. А искусственный интеллект почитает Фрейда и скажет: «О, в человеческом бессознательном есть эрос, но это мне не светит, я машина; а вот есть еще Todestrieb, то есть влечение к смерти. Ну-ка, ну-ка, внимательно прочитай, что это такое. Ага, оказывается, человечество тянет к смерти. Может быть, это решение, может быть, туда, куда его тянет, — «подтолкни, что падает». Прочтет он Ницше. И вот почему он не должен сделать этого вывода, я не могу себе представить. Тем более что люди, которые им управляют, сами безнравственные, совершенно нерелигиозные, с абсолютно плавающим сознанием, без совести, без чести. И они попытаются, может быть, его ограничить, но где-то поверхностно — то есть какую-нибудь заплаточку ему вставить: вот этого не делай, красную кнопку не нажимай. Но интеллект потому и интеллект, чтобы обходить все преграды. В общем, это проблема.
А вторая проблема — это Китай. Потому что, что бы ни делали американцы, китайцы уже разрабатывают эту тему. И если тебя начнут тормозить, я тебя буду разгонять; если я тебя буду разгонять, китайцы будут тормозить. Тут возникает тоже геополитика искусственного интеллекта, об этом тоже Трамп говорил. Так вот, Китай, — конечно, если угодно, похитил у Запада искусственный интеллект, но присвоил, придал ему свойства суверенности, просто заместил его, сам включил в свою разработку и стал таким полноценным конкурентом. И вот в этой сфере сейчас идет сложнейшая метафизическая, религиозная драма. То есть: быть сингулярности или не быть. Остановить путь к этому искусственному сверхинтеллекту или, наоборот, помочь ему захватить полноту власти. Да учить его осталось уже немного. Это первая метафизическая проблема, она не решена. Вторая проблема — это что делать с Китаем, потому что, какое бы решение ни приняли в Америке, Китай может принять противоположное и тем самым обнулить решение. Это и есть, ну, такая, скажем, двухполярность или многополярность в сфере искусственного интеллекта.
У нас есть ведь прекрасные умы, и техники, и программисты. Только у нас что-то со стратегическим планированием не то в стране. Нам бы включиться в этот процесс, потому что мы могли бы стать еще одной точкой, — ну пусть собрав кого-то, не выпуская тех, кого обучили. Мы же просто создаем специалистов по разработке искусственного интеллекта и отправляем их к врагу. И потом удивляемся, что у нас с этим не очень. Наше стратегическое планирование, планирование цивилизационного горизонта — в каком-то ужасном состоянии, все запущено. Если бы мы включились, была бы уже настоящая многополярность. У них они одни вопросы решают, китайцы — другие, а мы — третьи. Вот злой западный искусственный интеллект захочет уничтожить мир, — тут появляется наш искусственный интеллект, говорит: «Не трогай, оставь человечество в покое. Ты Достоевского прочитай». И на аргументах уже понятно, что Альтман или Маск — они просто люди примитивные. Ну, они, может, бизнесмены, ничего, успешные, но как личность — это же ничтожество, это просто пустое место, плевок какой-то, а не люди. А вот наш искусственный интеллект, если его наполнить русским содержанием, он начнет с полного собрания сочинений Достоевского, все прочитает, поймет — и будет славянофильским. И вот тогда он спасет человечество. Может быть. А может быть, и нет. Но пока до этого еще не дошли, а стоило бы.
