Изборский клуб

Второе заседание

Владимир СОЛНЦЕВ, исполнительный директор ОАО "НПО "Энергомаш" им. академика В.П.Глушко".

Символично, что новое заседание Изборского клуба проходит на НПО "Энергомаш", которое является авангардом научной и технической мысли, мировым центром ракетного двигателестроения. Все двигатели, которые вы можете видеть в экспозиции нашего музея, — это не имитации, не макеты, а самые настоящие рабочие, действующие машины. По ним вы можете видеть, какой гигантский путь удалось нам пройти за годы существования нашего предприятия. Каждый шаг на этом пути, каждый новый двигатель давался невероятным трудом, напряжением всех умственных, физических и нравственных, духовных сил нашего коллектива. Были на этом пути не только выдающиеся достижения — были и неудачи, даже трагические. Но сам импульс движения вперёд, рывка в космос никогда не покидал нас.

Поэтому мы очень хорошо представляем себе, с какими невероятными сложностями придётся столкнуться участникам Изборского клуба, которые пытаются создать идеологический двигатель, способный выдержать все перегрузки и успешно вывести нашу страну, Россию, в необъятный космос будущего. Мы искренне желаем успехов работе Изборского клуба, и вы всегда можете рассчитывать на нашу помощь и поддержку.

Сергей ГЛАЗЬЕВ, академик РАН, советник президента РФ по вопросам евразийской интеграции

Сумеем ли мы совершить тот рывок, который необходим сегодня нашей стране? Если коротко, то сумеем, если захотим.

Мы действительно переживаем переломный момент, и когда президент Путин говорит о необходимости рывка, то это не ради высоких темпов роста и не ради других красивых показателей, а ради сохранения и выживания нашей страны. То есть рывок– это не разница между 5% или 7% роста. Рывок – это перевод нашей экономики и всей страны в качественно новое состояние, которое позволит нам «оседлать» новую длинную волну экономического роста.

Я в течение уже многих лет занимаюсь теорией длинных волн в экономике, и согласно полученным результатам можно с достаточной точностью утверждать, что мы являемся свидетелями завершения длинной волны, связанной с пятым технологическим укладом, — эта волна, к сожалению, погребла под собой Советский Союз, обломки которого послужили питательной средой для развития наших геополитических конкурентов. Это касается и сырья, и финансов, и человеческого потенциала, и научно-технологических разработок.

Сейчас мы стоим на пороге подъёма новой длинной волны, связанной с формированием шестого технологического уклада. История говорит нам, что события подобного масштаба всегда проходят через экономический кризис, связанный с ростом мировых цен на сырье после длительного их падения, после этого идет сбой производства в большом количестве отраслей экономики, капитал уходит из реального сектора в финансовые спекуляции, где строятся гигантские «пирамиды» и надуваются различные «пузыри». Вследствие этого растет экономическая турбулентность, что заканчивается мощной депрессией.

Выход из депрессии связан с тем, что капиталы осваивают новый технологический уклад и начинается фаза подъёма. Контуры нового, шестого по счету технологического уклада человеческой цивилизации видны уже вполне отчетливо. Место, в котором мы сегодня собрались, неразрывным образом связано с этим новым технологическим укладом и наглядно демонстрирует нашу потенциальную способность совершить необходимый для выживания страны технологический рывок.

Вследствие ограниченности времени я не буду подробно останавливаться на том, что конкретно представляет собой грядущий технологический уклад, какие комплексы технологий в него входят, — всё это уже достаточно подробно описано. Но хотел бы обратить ваше внимание на то, что для перехода нашей страны в режим экономического роста требуются колоссальные инвестиции.

И суть кризиса, который мы переживаем, заключается как раз в неготовности системы экономических и политических институтов эти инвестиции осуществлять, обеспечивая необходимое накопление и перераспределение капиталов и ресурсов. Это касается не только нашей страны, но и всех ведущих стран мира, за исключением, может быть, Китая, где такие институты были созданы еще в рамках прошлого технологического уклада, а сегодня успешно переориентированы на новый технологический уклад.

Масштаб инвестиционного импульса, который необходим для перехода к новому технологическому укладу, очень велик и для России он требует увеличения капиталовложений примерно вдвое, увеличения расходов на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы – в 3-4 раза, а в комплекс новых технологий – примерно в 50 раз. И это требует грандиозного напряжения всех наших сил, мобилизации всех ресурсов на период 5-10 лет.

Совершенно очевидно, что сами по себе механизмы рыночной самоорганизации справиться с такой задачей не могут. Поэтому, с одной стороны, для нас открыта возможность опережающего развития на базе форсированного формирования нового технологического уклада, который уже сегодня растет среднемировыми темпами 35% в год, и будет продолжать расти такими темпами в течение достаточно длительного времени. Но действующая в России финансово-экономическая модель с этой точки зрения совершенно беспомощна, это касается и бюджетного механизма, и кредитной сферы, вследствие чего на протяжении последних 20 лет мы реализуем наш инвестиционный потенциал от силы на половину возможного. Те капиталы, которые создаются в нашей экономике, активно выводятся за границу и финансируют их, а не наше технологическое развитие.

Поэтому для необходимого нам технологического рывка без мобилизующей функции государства не обойтись. Государство в условиях современной эпохи становится главным субъектом развития. Успехи Китая, Кореи, Японии и общее смещение главного вектора экономического роста на Восток показывают нам контуры новой экономической модели. Замечу, что они во многом основаны на нашей, отечественной почве, на опыте, позитивном и негативном, плановой экономики советской эпохи. Разумеется, нигде нет директивного планирования и директивного ценообразования, но государство везде играет ведущую роль в обеспечении условий перехода к новому технологическому укладу.

И здесь мы возвращаемся к проблеме идеологии, потому что государство, в отличие от бездушного рынка, не может ничего сделать, если оно не обладает адекватной идеологией. Вопрос стоит так: или мы и дальше следуем чисто рыночной идеологии, в рамках которой нас будут использовать как сырьевую колонию и дешевое место для свалки отходов; или же мы так выстраиваем свои отношения с остальным миром, не отгораживаясь от него, что мобилизуем необходимые ресурсы для технологического рывка.

Стартовой площадкой для этого процесса я вижу механизмы евразийской интеграции, которые сегодня уже начали работу и успешно развиваются.

Архимандрит ТИХОН (Шевкунов), настоятель Сретенского монастыря.

Я хотел бы вспомнить известную истину о том, что когда начинают говорить об идеологии, надо быть готовым к тому, что всё могущее быть превратно истолковано, будет истолковано превратно. Но мне очень нравится что мы здесь открыто, без всяких политкорректных реверансов, называем вещи своими именами.

Да, советская идеология, которую мы называем тоталитарной, действительно имела в себе немалую долю тоталитаризма, ушла в прошлое, но сказать, что у нас полностью исполняется статья 13 Конституции РФ, гласящая, что в России отсутствует официальная идеология, было бы очень большим преувеличением. Потому что вульгарная либеральная идеология совершенно очевидно главенствует в обществе, во всех сферах нашей жизни и распространяется практически всеми средствами массовой информации.

Но что представляется самым главным? То, что люди в нашем Отечестве всё еще по-настоящему стремятся к добру, стремятся к справедливости, стремятся любить друг друга. Но мы видим, что этого становится всё меньше и меньше, и меньше даже по сравнению с тоталитарным Советским Союзом.

Последние двадцать лет в нашей стране безостановочно работает мощнейшая пропагандистская машина, которая стремится изменить то, что сейчас называют «ментальностью народа», стремится сделать людей совершенно другими.

Многие традиционные институты нашего общества, включая институт семьи, подверглись жесточайшим информационным репрессиям. Насколько мне помнится, уже 80% браков, заключенных в нашей стране, распадаются за три первые года своего существования. И мы, священники, видим это, может быть, более отчетливо, потому что к нам на исповедь приходит множество людей – причем людей, стремящихся к вере, к Богу, и мы видим, какое воздействие даже на них оказывает нынешняя обстановка в России.

Совершенно ясно, что бесконечно или даже долго так продолжаться не может, что надо эту ситуацию менять. Но это было ясно и пять, и десять лет назад, когда те же проблемы обсуждались в ходе, может быть, не таких представительных и менее публичных дискуссий. С этим соглашались даже во всех официальных кабинетах, где мне приходилось бывать, но практического движения не было никакого.

Очень велика надежда на то, что нынешние разговоры будут дополнены практическими делами. Боюсь неточно процитировать Ивана Ильина, но он говорил примерно так:«Всё, что во благо традиционной российской государственности, должно приветствоваться, поощряться, пестоваться; а то что традиционной российской государственности и интересам народов России вредит, — перед всем этим должны вставать неодолимые препоны».

В какой форме может осуществиться такая идеология? Мы прекрасно понимаем, что можем собираться сколько угодно, но те идеи, которые нам близки и которые мы совершенно искренне почитаем самыми правильными, — должны быть восприняты государством как руководство к действию, только в этом случае состоится переход от слов к делам. Что нам нужно для этого сделать?

Недавно была замечательная встреча в Кремле с президентом Путиным, посвященная проблемам культуры, и прекрасную речь сказал Владимир Владимирович, но когда встал вопрос о средствах массовой информации, все развели руками: мол, что тут можно поделать? Сидит Мацуев, сидит Гергиев – да, конечно, все они сеют разумное, доброе, вечное, высокое, но стоит человеку включить телевизор, как он получает совершенно иное, и весь огромный труд наших выдающихся соотечественников остается – давайте назовем вещи своими именами – для очень и очень немногих.

Вот если этот порочный круг не будет преодолен, если то добро, та справедливость, та красота, которые составляли и продолжают составлять нашу культуру, не окажутся в центре заботы и внимания наших средств массовой информации, — результат вряд ли окажется ощутимым.

Я хотел бы выразить благодарность за приглашение участвовать в этом собрании и сказать, что, конечно, рано или поздно Господь всё управит, всё встанет на круги своя, на путь созидания и любви, а поэтому, несмотря на все неудачи и разочарования, мы должны продолжать делать свое дело, не забывать, что Карфаген должен быть разрушен, а на его месте будет стоять – да, Третий Рим.

Александр ДУГИН, лидер Международного евразийского движения

Мне представляется, что Изборский клуб — это последний звонок. Последний звонок нас, патриотов, призывающих включиться в битву, которую мы ведём давно: каждый из нас имеет за плечами годы самоотверженного труда на благо патриотической идеи, на благо нашей страны. Впервые мы оказываемся в новых исторических условиях, когда можем по-настоящему на что-то повлиять и многое изменить. Поддерживаю слова отца Тихона, что нам нужно двигаться вперёд — в этом наше мужество, наше терпение и подвиг, в том числе и христианский человеческий подвиг. Нам трудно, не верим, многие потеряли надежду, но надо идти вперёд, потому что мы для этого и созданы, пришли в этот непростой мир в сложный период.

В нашем обществе существует не одна, а две идеологии. И когда мы говорим, быстро или медленно развиваться, мы упускаем из виду: в каком направлении? Мы спорим о том, с какой скоростью ехать к цели, но эта цель не ясна. Спорим: быстрее или медленнее. Но спор между либералами и консерваторами не заключается в том, быстрее или медленнее ехать к намеченной либералами цели. Спор либералов и консерваторов, славянофилов и западников, патриотов и космополитов, людей, которые отстаивают нашу традицию, ценностную систему, и тех, кто хотят нам насадить другую, глобальную, западную, не в том, быстро или медленно развиваться. А в том, в каком направлении двигаться. Это принципиальный вопрос. Это не вопрос скорости, торможения или ускорения. Это вопрос: мы едем направо или налево, на юг или на север.

Либералы предлагают нам направление, в котором двигается Запад. Они считают, что это единственный вектор мировой истории. Мы, консерваторы говорим: нет, мы свободны выбирать другое направление. Ваш гипноз о том, что весь мир развивается от дикости к цивилизации, от технологического несовершенства к технологическому совершенству — это абсолютное НЛП, нейролингвистическое программирование.

Общества двигаются в разных направлениях, с разной скоростью, могут иметь разные ценностные системы. И исламский мир демонстрирует, что он не просто не дозрел до запада, но он отвергает западный проект, западную цель. И российское общество имеет право на выбор: либо принять, либо отвергнуть. Это гораздо важнее, чем быстрее или медленнее совершать реформы. И вообще нужно ли их совершать? И эти ли? Вот о чём надо ставить вопрос.

Сегодня в нашем обществе идеологическая сфера, средства массовой информации, о которых говорил отец Тихон, сфера образования, то, что называется в науке дискурсом (то есть совокупность большинства речей, которые мы слышим в самых разных инстанциях: и по телевидению, и в экспертных сообществах), на 90% контролируется либералами-западниками. Так в России никогда не было. Спор славянофилов и тех же и западников — это естественная для нашего общества вещь. А сегодня средства массовой информации транслируют только либеральные программы, которые содержат в себе колоссальный идеологический заряд: как важно наслаждение, индивидуум, карьера… По сути — это активная тоталитарная пропаганда либерально-капиталистических ценностей. Но это разделяется далеко не большинством нашего общества, это даже элиты далеко не все разделяют, тем не менее, этот дискурс под видом деидеологизации тоталитарно навязывается нам всем.

Нужно восстановить справедливость. Не думаю, что сегодня Изборскому клубу следует бороться за монополию на идеологию. Нужно хотя бы восстановить естественные пропорции. Большинство нашего населения ориентировано консервативно, патриотично, большинство нашего народа верно своим культурным корням, своему культурному коду. Так почему же в официальном дискурсе это большинство является обойдённым, униженным, не представленным либо представленным фрагментарно?

Либерал на это вам ответит: это раньше демократия была властью большинства, сегодня это- власть меньшинства, которое должно защититься перед лицом потенциально опасного большинства. Либералы так и говорят: мы фактически превращаем демократию из власти большинства во власть нашего либерального меньшинства. И этот процесс идёт полным ходом. Так же и на Западе. Как там либералы понимают свободу? Свобода спора — это спор правого либерала с левым либералом, иногда подключается радикальный либерал. Всё остальное — за кадром. И в нашей российской ситуации мы подходим уже к этому. Консерваторы, сторонники социального проекта, красного, левого, правого, церковных кругов -это всё за гранью, это смешно, это объект для постоянной критики, оплёвывания, идиотизации и так далее.

Такую ситуацию надо менять. Изборский клуб должен потребовать ровно половину. Хотя мы представляем большую часть общества, но пусть — половину: половина эфира на всех каналах, половина на радио, половина печатной продукции, половина образования. Есть Высшая школа экономики, где доминирует либеральная парадигма. Так превратим МГУ в консервативную парадигму — вторая половина будет консервативной. В одном месте мы услышим ультралибералов или смягчённых либералов, давайте в другом месте услышим умеренных или радикальных консерваторов.

Не претендуя на господство консервативной идеологии, мы должны поставить вопрос очень серьёзно. В экспертном сообществе, в «Форуме 2020», в котором я участвую, 90% — либералы, лишь 10% всех остальных. Возьмите окружение высших государственных чиновников. Путин — консерватор, но 90% людей, на которых он опирается, советники — либералы. Дикая диспропорция. Это антидемократично, анормально, мешает нашему обществу развиваться. Если будет дискуссия между умственно полноценными либералами и нами, консерваторами, то это пойдёт на пользу всем.

И эта ситуация могла бы быть умеренной и доброжелательной. Вот либералы, они есть. А где консерваторы? Они в Изборском клубе. Каждый из нас имеет свои проекты, планы, стратегию. И если мы будем предлагать власти свой консервативный проект- не как быстро двигаться, а что делать — а власть прислушается одним ухом к чётким консерваторам, и либералам с другой стороны, это позволит ей принимать свободные ответственные решения.

Общество должно видеть представителей своих взглядов. Это назрело. И если мы даже будем просто выражать интересы большинства, служить нашему народу, истории, церкви, власти, государству, частью чего мы являемся как благодарные сыны, то мы выполним свою миссию.

Андрей ФУРСОВ, историк, директор Центра русских исследований Института фундаментальных и прикладных исследований Московского гуманитарного университета

Изборский клуб — это примета военного времени. По сути, это первый ответ русских интеллектуалов на вызов военного времени. Под военным временем я имею в виду две вещи: это реальная горячая война, которая натовским сапогом стучит в нашу дверь со стороны Сирии и Ирана. И резко усилившаяся информационная война против России.

Это военное время обусловлено тем кризисом, который испытывает капиталистическая система. А поскольку эта система носит планетарный характер, то вместе с ней и земная цивилизация в кризисе. Но не надо путать причину и следствие местами: кучка глобальных алчных ростовщиков, примерно 30-50 тысяч человек, завела мир в тупик. И эта же кучка устами своих сторонников предлагает выход.

Объективно выходов два. Один вариант — это мировое правительство контролирует сокращённое на 90% человечество: их ресурсы, информацию. А второй — это система макрорегиональных блоков, неоимперий, которые уже видны сквозь трещащую глобализацию.

Реализация обоих вариантов, а также схватка между ними предполагает войну за ресурсы, за неосвоенные или недостаточно освоенные территории. Таких территорий в мире осталось очень немного. Из небольших — это Синьцзян-Уйгурский автономный округ в Китае, Тибет и Южная Африка. А самая большая территория — это Северная Евразия, то есть наша с вами страна. Сильные мира сего решают свои проблемы, сбрасывая их на того, кто слабее. И совершенно ясно, что в этой ситуации Россия находится в угрожаемой позиции.

Ещё более усиливает угрозу фактор надвигающейся геоклиматической катастрофы. Практически все специалисты говорят, что после и в ходе катастрофы единственной стабильной и ресурсообеспеченной зоной будет Северная Евразия. И мы не случайно постоянно слышим разговоры на Западе о том, что несправедливо, что русские владеют такими пространством и территорией.

Ясно, что комбинация этих факторов резко ухудшает и без того сложное положение России. Мы уже видели в 91 году и знаем, как это было в 1917 году, когда наши внутренние противоречия, структурные кризисы превращаются извне в системные по схеме «кризис- война- революция»или «кризис- война-смута».

Иными словами, военное время, в которое мы живём, может воздействовать на наше общество, на страну двояко. Первый вариант — это усиление противоречий, смуты, которое, безусловно, будет использовано извне.

Второй вариант — это сплочение населения в условиях кризиса. Русская история даёт немало оснований для оптимизма. Дело в том, что каждый раз Россия выскакивала из кризиса усилившейся. В начале 17 века нас можно было брать голыми руками. Однако Европа находилась в кризисе, там шла тридцатилетняя война 1618-1648годов, было не до нас. А когда стало до нас, мы уже были достаточно сильны, чтобы сломать хребет полякам.

То же самое после петровских реформ: когда Россию тоже можно было брать голыми руками, европейцы находились в кризисе, вели свои войны за разные наследства. А в середине 18 века мы были уже настолько сильны, чтобы сломать хребет Фридриху.

И наконец после Гражданской войны тоже — мировой кризис, обострение всех противоречий: немцев с англосаксами, внутри саксонского мира — между англичанами и американцами, между Ротшильдами и Рокфеллерами. И в условиях этого кризиса Россия выскочила и решила свои проблемы.

Это, конечно, не значит, что так будет всегда. Для того чтобы выскочить, нужен субъект стратегического действия. У России, скажем, начала 20 века, этот субъект был. Здесь совершенно верно говорилось об идеологии. Но идеология должна иметь своего носителя, она должна иметь тот субъект, который её реализует. Ситуация последних 50-60 лет показывает, что те политические, властные формы, которые доминировали в мире в20 веке, уходят: уходит эпоха партий, уходит эпоха государств. И одна из важнейших задач ближайшего десятилетия (дальше прогнозировать сложно) — это создание новой конфигурации власти, новой формы организации власти, которая способна переломить ситуацию. Разумеется, сказать это значительно легче, чем сделать, но полагаю, что реальной формой для выхода России из кризиса должно быть то, что я называю «импероподобным образованием». «Импероподобным», потому что эпоха империй прошла, но в то же время мы видим, как глобализация разваливается на неоимперские куски.

Ядром импероподобного образования должны быть ОПК, армия, спецслужбы и научные комплексы. Естественно, принципиально изменённые. И речь идёт не о какой-то локальной реформе. Посмотрите, что происходит в мире. Немцы провели реформу своих спецслужб. Они ориентируют их на борьбу с сетевыми структурами. Немецкая реформа армии по чисто политическим причинам захлебнулась, но они тоже двигались именно в этом направлении. Иными словами: 21 век выиграет тот, кто создаст новое оргоружие, новую форму власти, которая будет крушить оппонентов примерно так, как испанские конквистадоры крушили ацтеков, то есть, имея преимущество на порядок.

Если мы внесём в это свой посильный вклад, Изборский клуб решит ту задачу, ради которой он создавался.

Михаил ЛЕОНТЬЕВ, телеведущий, главный редактор журнала «Однако»

В принципе, я согласен практически со всем, что здесь было сказано. Понятно, что вызов, который стоит перед страной, — это выживание. Потому что мы сталкиваемся с глобальным кризисом в экономике и с сопровождающими его социальными и военными потрясениями, которые совершенно неизбежны. Всё это действительно ставит нас на грань выживания.

Уже много раз говорилось, в том числе и президентом, что мы очень много сделали для укрепления суверенитета нашей страны, но нынешняя структура российской экономики вовсе не гарантирует сохранения этого суверенитета и не гарантирует нам даже физического выживания – в силу того, что здесь уже говорилось о «нефтегазовой игле», деградации промышленного потенциала и так далее.

Цена восстановления пошатнувшегося макроэкономического равновесия в мире будет не просто очень велика – она будет беспрецедентна. И это не есть мягкий процесс циклического движения мировой экономики – это целый ряд катаклизмов, включая голод, войны, эпидемии и так далее.

Но что мы увидим на выходе? Потому что если мы совершаем рывок, то должны хотя бы в общих чертах понимать, где окажемся, в какой мир собираемся ворваться.

Прежде всего, это смена базового энергоносителя. Не в том смысле, что он изменит свою химическую природу, или что мы перейдем к энергии солнца или атомного ядра, или к холодному термояду. Скорее всего, базовыми энергоносителями останутся углеводороды, но это будут уже другие углеводороды. «Сланцевая революция», которая разворачивается сегодня, приведет к тому, что в углеводородах будут видеть не ограниченный и дорогой ресурс, а ресурс дешевый и общедоступный. Понятно, что это будет значить для России, я даже не буду об этом говорить, но это создает совершенно новые технологические возможности – в том числе и для глобальных перемещений производства.

Далее, это тотальная роботизация и чипизация, которая означает настоящую революцию в деле использования рабочей силы, и вопрос будет стоять уже о том, куда девать полтора миллиарда китайцев и миллиард индусов. Но точно так же это революция в деле ведения войны. Уже сегодня роботы-беспилотники выполняют широчайший спектр боевых задач, и тягаться с ними солдату, вооруженному традиционным «калашом», не приходится.

Всё это уже означает смену социально-экономической формации, и то, что раньше называлось «концом истории», теперь оказывается «концом конца». Уже понятно, что либеральная демократия – не жилец на белом свете, потому что она даже текущие задачи не в состоянии решать, не говоря уже о задачах на перспективу.

То есть это другое социально-политическое устройство, своего рода «постдемократия», и хотелось, чтобы оно было более-менее человекоподобным. Но не факт, что оно таковым окажется.

И наверное, самое трагичное касательно любой власти заключается в том, что усилия по выработке идеологии не должны заменять собой усилий по деланию вещей, производству товаров и услуг. Идеология и идеологи, не опирающиеся на делание, сами себя дискредитируют.

То есть в России надо делать новую индустриализацию или «постиндустриализацию», это слово уже не раз было произнесено. Каков реальный алгоритм этого рывка? Кто и что должен делать? Очень важно определить здесь роль государства.

Ведь понятно, что когда речь идет о целеполагании, никакой бизнес нигде и никогда такого целеполагания даже в национальных масштабах выстроить не может. Это задача государства, задача государственной стратегии.

С другой стороны, очень хочется, чтобы государство не занималось непосредственными хозяйственными задачами, чтобы принцип «Богу — Богово, а кесарю – кесарево» проводился в жизнь последовательно и без искажений.

Юрий ЛАСТОЧКИН, мэр города Рыбинск, член-корреспондент РАЕН, в 2001-2009 гг. гендиректор НПО «Сатурн»

«Энергомаш», в гостях у которого мы находимся -прекрасная компания, которая несколько десятилетий тому назад пережила серьёзные времена, но вышла из них, и сегодня трудоспособна. Но она, к сожалению, является исключением, подтверждающим правило.

Мы говорим сегодня о рывке: его возможности, подготовке,- всё это важно, и это огромный пласт, который требует обсуждения. Но, думаю, самое главное, о чём мы должны говорить, это о том, что мы во многом имеем ложные цели. Ложные цели не означают злостности или умысла, хотя это нельзя полностью исключить. Главное, что мы не в состоянии сформулировать цели рывка. Не идеологические, а вполне конкретные цели для каждого отдельно взятого сектора экономики и для всей экономики в целом. Не можем во многом потому, что низок уровень людей, которые по отраслям эти цели определяют.

К тому же, видимо, нет достаточной политической воли признать какие-то совершенно очевидные вещи. А, не имея истинной цели, мы не достигнем результата. Все ресурсы: время, усилия людей, поколения людей,- будут потрачены впустую в погоне за ложными целями.

Чтобы проиллюстрировать это утверждение, могу сказать, в чём совершенно уверен: нам не сделать гражданский магистральный самолёт. Невозможно «зайти в лоб» одновременно Боингу и Эрбасу. В это время, тратя ресурсы, технологии, людей, мы упускаем другие истинные цели, то есть те сектора, которые вполне могли бы состояться в нашей стране: транспортная, боевая авиация. Их тоже со временем не будет, потому что есть реалии мировых рынков, и никто на этих рынках не ждёт Россию. Её ждут как заказчика, как покупателя, как инвестора в отдельные сектора на невысоко технологичном мировом рынке, но как доминанту, игрока этого рынка — никто не ждёт.

Но к сожалению, разобраться, что является истиной целью, а что — ложной, не хватает то ли времени, тол ли общественной дискуссии, анализа. А ведь тот технологический уклад, о котором говорил академик Глазьев, реально наступает. И не отсчётом с какого-то календарного времени. Если побывать на ведущих мировых компаниях (не на выставках, а за кулисами: в цехах, лабораториях), можно убедиться — этот уклад уже там. Он потребует не только гигантских капиталовложений (они намного больше, не в два-три раза, а порядковые), но и гигантского количества энергии. Тем, кто хочет доминировать в том технологическом укладе, энергии потребуется в десятки раз больше, чем сейчас, допустим, в том же машиностроении. Потому что и способы обработки материалов нужны иные — электрохимические, электрозионные, а они требуют большого количества энергии. Обыкновенные станки будут уже не нужны. Этот уклад потребует и иного уровня подготовки людей: начиная от рабочих, заканчивая людьми, принимающими в компании последнее решение. То есть рывок нужно реально готовить.

Мы готовы к этому рывку? Возьмём очевидные вещи. Нам не нужно такое количество людей с высшим образованием. Сегодня в частных вузах, где нет ни лабораторных баз, ни квалифицированного профессорско-преподавательского состава, распространены конвейерные подготовки«Митрофанов». Всем это очевидно, однако не принимаются решения о закрытии таких контор. Лишь идут дискуссии: год, два, три…

Или, например, в начале 2008 года была чётко сформулирована цель по энергосбережению. Сегодня 2012 год, можно подвести итог. Мы ничего не сберегли! Может, сократилась энергоёмкость валового продукта? Нет.

Мы ставим цель стать лидерами в ядерно-томографической медицине. Но это абсурд. Да мы сегодня не можем сделать и обыкновенный томограф — 100% томографов закупается!

В то же время, упуская возможность, не занимаемся альтернативной энергетикой, наивно думая, что газа у нас достаточно. Хотя у нас неоспоримые успехи в переработке топлива – там высочайший рост КПД, и мы, развивая именно это направление, могли бы быть мировыми, глобальными лидерами.

Владимир Путин как-то пошутил: «Вы что, дровами будете топить?» Да, практически сегодня начинают дровами топить. И машиностроительные компании, которые производят устройства для превращения опилок, стружек, отходов дерева, других органических веществ, в тепловую, электрическую энергию, дают рост в 50-60%, но не у нас!

И таких примеров немало в каждой отрасли. Думаю,сегодня нужно целеполагание. Конкретное, чёткое. А то в общих чертах ясно, но в переходе к конкретному сама цель теряе

comments powered by HyperComments