— 22 мая ВСУ совершили ужасный теракт: погиб 21 человек в Старобельском педагогическом колледже Луганского государственного университета. Первый вопрос в любых подобных ситуациях — зачем? Потому что обычно даже за такими чудовищными преступлениями скрывается какая-то цель. Александр Гельевич, с вашей точки зрения, зачем это было сделано?
— Мы сейчас имеем дело с войной, где огромную роль играют символы. Наверное, в каждой войне символические цели, действия и жесты имеют большое значение, но в наше время они имеют, пожалуй, главное значение. Не важно, как оно на самом деле, не важно, кто куда попал и что осуществил — важно, какой символический смысл в это вкладывается. Именно в этой «войне символов», на мой взгляд, и надо осмыслять тот чудовищный теракт, то преступление против человечности, против жизни, против юношества, которое осуществили украинские нацисты.
Конечно, военного смысла здесь не было никакого. И тем не менее они били прицельно, били неоднократно, в несколько волн. Мы, конечно, в первую очередь выражаем соболезнования семьям погибших, Луганской Народной Республики, Новороссии, Донбассу и всему нашему народу — потому что это наши дети. Погибли наши дочери, наши сыновья, ещё не успевшие ничего толком сделать в жизни, только готовившиеся к ней. Сколько в это четырнадцати-пятнадцатилетнее существо уже вложено, сколько оно прожило, и погибнуть, не успев раскрыться — это, пожалуй, самое страшное.
Древние считали, что нет большего наказания для человека, чем хоронить своих детей. В языке для этого даже нет названия: «вдова» — та, кто потеряла мужа, «вдовец» — жену, «сирота» — родителей. А для того, кто потерял детей, человеческий язык слова не знает, потому что это противоестественно и невыносимо болезненно. И на это они пошли сознательно.
Я пытаюсь реконструировать логику этого дьявольского сознания, нашего онтологического врага, этой сатанинской силы, с которой мы воюем. Видимо, они посмотрели, как поступали израильтяне и американцы, нанося удары, например, по школам для девочек, и посчитали, что демонстрация абсолютного пренебрежения любыми человеческими нормами — это признак силы.
Не случайно они прославляют нацистов — запрещённых в Российской Федерации Бандеру, Шухевича, всех преступников и злодеев. По сути дела, на Украине установился неонацистский режим, а одной из черт нацизма было сознательное пренебрежение гуманизмом во всех его формах: нет ничего святого, если это враг — он должен быть уничтожен вплоть до детей.
В этом есть что-то ветхозаветное. Не случайно сегодня Израиль тоже отличается бесконечной, совершенно нечеловеческой, дьявольской жестокостью. В Ветхом Завете мы, увы, встречаем сюжеты, когда врагов истребляли полностью, включая женщин, детей и стариков. Это становится нормой современных войн — осознанное переступание через границу человечности ради нового символизма: прав тот, кто силён, кто может совершить нечто невероятное, и ему за это ничего не будет.
В американском сленге на основе еврейского жаргона есть термин «хуцпа». Что это значит? — Это когда преступник, пойманный на месте убийства или изнасилования, начинает дико визжать, что злодеяние совершил тот, кто первым вошёл в комнату. Он говорит с такой дерзостью, наглостью и внутренней убеждённостью в том, что он сам — невинная жертва, а настоящий свидетель — палач, что это даже парализует. Это бесконечная, садистская агрессивность в сочетании со стремлением вызвать к себе жалость и свалить вину на невиновного. И радоваться при этом, когда этого невиновного казнят.
Эту «хуцпу» сегодня демонстрирует Израиль: чем больше они убивают палестинских детей, тем громче визжат о росте антисемитизма во всём мире и о том, что они — жертвы несправедливости. Чем больше преступлений — тем громче визг. И точно так же поступают украинские нацисты. Это настоящая хуцпа.
То есть, совершить чудовищное преступление на глазах всего мира, обвинить в нём же сами жертвы и как ни в чём не бывало просить поддержать их для того, чтобы они продолжали в том же духе. Этим отличаются и Евросоюз, и США, и Трамп, который крадёт лидеров, уничтожает руководство суверенных государств и при этом, как ни в чём не бывало, говорит: «Я прекрасно с ними договорился, замечательная сделка достигнута».
Мы вступили в эпоху «хуцпы». Это совершенно противоестественная, нечеловеческая модель поведения, которую демонстрируют украинцы, а вместе с ними израильтяне и американцы. Это уже стиль коллективного Запада: совершить чудовищное преступление на глазах у всех, с особым цинизмом уничтожить невинных, а потом требовать к себе внимания. Они даже не раскаиваются и не объясняются — они валят всё на других, выставляя виноватыми самих жертв. По-другому это объяснить невозможно.
Конечно, можно использовать греческий термин «hybris», но он слишком научный. Греки считали гибрис грехом титанов, когда даже божественные герои совершали нечто недопустимое — например, надругались над трупами поверженных врагов, вырезали их семьи или насиловали жён на глазах у детей. Греческая культура это категорически отвергала. Так что можно дать научное название «гибрис», а можно использовать современный политологический жаргон — «хуцпа».
Но есть и второй символический момент, уже на более низком уровне. Киев хочет продемонстрировать жителям освобождённых территорий, что Россия, которая пришла их защитить — а мы совершенно правильно говорим, что пришли защитить, так оно и есть на самом деле, — якобы не в состоянии этого сделать.
Детей перевели подальше от линии фронта. Луганская республика освобождена, вся её территория очищена от присутствия этих террористических киевских группировок, и тем не менее на той стороне говорят: «Нет, не радуйтесь. Они пришли вас защитить, а защитить вас не могут». Они признают, что территория Луганской Народной Республики освобождена, но посылают сигнал: «Вы все под ударом, бойтесь, дрожите. Вы поверили Москве — вот получайте, им нельзя верить, вы всё равно уязвимы».
Если бы не такое чудовищное преступление, когда погибли дети, девочки — так цинично и целенаправленно, — эту символическую идею, это послание им, возможно, было бы трудно донести. Я думаю, это осознанное действие. Мы сейчас, конечно, квалифицируем это как военное преступление и как акт террора. И это совершенно правильно. Мы привлекаем внимание международной общественности. Но мы кого хотим убедить? Тех, кто с нами воюет? Тех, кто всё это заварил, кто вооружил и вооружает нацистский киевский режим до зубов, кто подсказывает им подобные символические ходы, дающие пример поведения с точки зрения «хуцпы» или «гибриса»? С кем мы разговариваем?
И здесь, конечно, вопрос очень серьёзный. Те символические цели, которые они перед собой ставили, они, увы, достигли. Это не провал, это не сбой, это не «они оступились». Это часть стратегии символической войны, которую они ведут против нас, и надо ожидать продолжения эскалации именно этих символических действий. По сути дела, обратите внимание на их точечные теракты в начале войны, где погибла моя дочь — удар был направлен против меня, затем погиб Владлен Татарский и объектом был Захар Прилепин. Эти точечные удары имели чисто символическое значение — не по военным специалистам, не по военным целям. Били по людям, которые воплощали в себе идею.
Уничтожение наших детей на глазах у всех — это тоже часть этой символической стратегии. Вот в чём ужас ситуации. Мы проецируем собственные нравственные, этические установки на наших врагов, а у них эти установки отсутствуют. Это общество трансформировалось, за эти годы оно стало по-настоящему нацистским, русофобским и расистским, с одной стороны, а с другой — либеральным и западным. Это не исключает, а, наоборот, дополняет одно другое. Они превратились в смешение этой невероятной западной лживой цивилизации, в которую они интегрированы. Более того, это некая тестовая лаборатория для тех чудовищных действий, на которые Запад идёт не только на Украине. И здесь встаёт вопрос: как нам на это отвечать?
— Вот тут как раз вопрос от слушателя, с этим связанный: «Четыре года марафона ненависти, разного рода истории про россиян, про нашу армию. Как с такими «людьми» мы будем сосуществовать в будущем?»
— Это вопрос закономерный, я понимаю его, но вообще пока давайте о будущем немного не будем говорить, потому что нам нужна Победа. А вот то будущее — оно будет определяться именно в ходе нашей победы. Сейчас об этом безответственно даже думать: как мы будем, кто это такие, как получится — это всё зависит от того, когда, как и в какой форме мы выиграем эту войну. А это пока сейчас вопрос открытый.
В зависимости от того, какова будет наша победа — либо полная, когда мы освободим Украину окончательно от этого нацистского зверя, либо частичная, — от этого всё и зависит. Либо Новороссию освободим, либо Киев возьмём, либо всю территорию, либо западные области оставим. Вот от этих параметров, от форматов победы и зависит ответ на вопрос, который наш слушатель задаёт. Как нам быть с ними? Непонятно, кто будут эти «они» после нашей победы. Останутся ли они как таковые? Будет ли у них государственность? Будет ли у них какая-то политическая или социальная представленность? Если они станут нашими гражданами, мы тогда будем относиться к носителям таких качеств просто как к преступникам, маньякам, психически невменяемым людям — это совсем другое дело. Либо мы будем считать их какой-то государственностью и заключать с ними договор. Это всё вообще открытый вопрос.
Так вот, на мой взгляд, вопрос относительно нашего ответа заключается в том, что мы совсем не понимаем символизма новых войн. Мы следуем своей внутренней этике, внутренней логике, а символизм не учитываем. И это очень напрасно. Мы можем нанести самый серьёзный ущерб и удар по нашему врагу — и в ответ, и предвосхищая его действия, и наказывая его, и просто реализуя планы нашей специальной военной операции, — но при этом об этом не рассказать, это не показать, направить не туда и внимание, и ракеты. И вот мы тем самым, по сути дела, не затрагиваем и не используем арсенал символической войны, символических средств. А это, безусловно, кадры, это рассказы, это множество информационных потоков, которые мы должны направлять на мировое сообщество, даже в ситуации, когда нам эти потоки везде перекрывают. Но они должны быть хорошо простроены, они должны бить в символические цели и создавать образы.
Эта символическая война не менее важна. Обратите внимание: украинцы после наших ударов, ударов возмездия, вообще ничего толком никому не сказали. Ничего особенного — не показали, не закричали: «Давайте нам новую поддержку!» Они это говорят каждый день и так.
Если мы посмотрим, что они говорили неделю назад — то же самое. На самом деле, все то же самое. И чего мы добились? То есть мы, по большому счёту, не устрашили ни украинцев, ни Запад, мы не поразили ни одной символической цели.
Хочу сказать, что это вообще не критика. Я просто говорю о символической войне. Возможно, мы поразили очень важные военные цели. Только об этом никто толком не знает — ни наше население, ни Запад, ни сами украинцы. Потому что война символов — это другая вещь. Это совершенно другой уровень.
И если мы, применяя какое-то очень серьёзное вооружение, наносим противнику существенный удар, то в первую очередь — именно в первую очередь, а не во вторую — это должна быть медийно-информационно-символическая атака. То есть в ней должны пострадать какие-то яркие, известные всем личности, какие-то понятные на мировом уровне здания, цели, люди, структуры.
Например: «Орешник» попадает не в аэродром в Белоцерковске, а вот на Майдан, и вместо Майдана оказывается огромный котлован. Вот откуда всё началось, вся эта нацистская нечисть на Украине. И там теперь, кто бы ни приехал, каждый сталкивается с этим огромным котлованом. Да, и тут же — сложившееся здание Рады и фактически останки политического руководства Украины. Вот это — символическая вещь, которая может по-настоящему ответить за то же самое преступление. И это останется, это будет очень трудно не видеть, потому что любой приезд зарубежных делегаций будет начинаться именно с этого.
Либо удар должен наноситься по таким логистическим узлам, после чего западное вооружение просто не сможет физически поступать на Украину. Есть те болезненные точки, которые, помимо новой волны ненависти к нам и дежурных предложений Запада помогать Украине дальше, вызовут ещё и дополнительную реакцию — такую, как ужас перед нами, страх идти на дальнейшую эскалацию и чёткое понимание, что будет следующим шагом. То есть: вот сейчас мы ликвидируем нескольких руководителей Украины, Майдана больше не существует, Верховной Рады не существует, может быть, Ермака или какого-нибудь ещё персонажа не существует — не важно, действующего или чисто символического. И той «ведьмы», которая стояла за ними, может быть, тоже больше не существует.
И вот когда таких символических фигур, объектов, предметов, инфраструктурных моделей и систем больше не существует после нашего ночного, или утреннего, или дневного налёта — вот тогда мы действительно передвигаем фигуры на поле символической войны.
Я понимаю, что мы хотим сказать, что мы бьём только по военным целям, но это ни на кого не производит впечатления. Так давайте так продумаем нанесение ударов по военным целям, чтобы над этими объектами появились какие-нибудь очень страшные, тяжёлые и зловещие облака. Мы нанесём поражение по военным целям, но облака поднимутся в символическую сферу, и их нельзя будет не заметить.
Те картины, которые нам продемонстрировали после удара по Киеву — сравните их с тем, что мы видим в Газе, в Иране, что мы видим даже в Ливане, — и согласитесь, что это в конце концов неубедительно — просто неубедительно. Тем более всё это показано как-то из-под полы… Давайте же как-то найдём способы показать: Киев в огне, Киева, которого не существует, Рада, которой нет, вот была площадь Майдана, а там — котлован!..
Есть способы даже не делать это в реальности, но показать, понимаете? Вот именно показать это на уровне символической войны является необходимым и самым главным её результатом.
— У меня остался ещё один вопрос, связанный как раз с этим преступлением. Есть такая компания «Палантир» в Соединённых Штатах Америки. Занимается она в том числе разработкой софта для вооружений с использованием искусственного интеллекта. И Америка в рамках иранского конфликта говорила, что тестирует оружие с помощью ИИ — там тогда случился удар по иранской школе для девочек.
Две недели назад глава компании «Палантир» приезжает в Киев и открыто заявляет о том, что Украина планирует и интегрирует ИИ от этой компании для планирования ударов вглубь российской территории. И вот — случается удар по колледжу в Старобельске. Это совпадение или искусственный интеллект в данном случае выступает в роли такого драйвера страшных событий, если его можно так назвать?
— Я думаю, что искусственный интеллект пока самостоятельных решений до конца в этих войнах не принимает. В полном смысле слова он используется инструментально. Это не значит, что так будет всегда или долго. В какой-то момент он действительно сможет не только рассчитывать свои цели, но и запускать удары. Пока я уверен, что такого нет даже в экспериментальном ключе. Он может советовать, рекомендовать, но пока ещё финальное решение принимает оператор, то есть человеческий фактор.
Другое дело, что та символическая война, о которой я говорил, осмысляется в том числе и искусственным интеллектом. Искусственный интеллект сейчас вполне способен осмыслить и оценить её. Я с ним, кстати, активно работаю в философском ключе с разными моделями. Некоторые модели настолько продвинуты, что уже далеко превзошли уровень кандидата наук по работоспособности целых институтов, причём в самых серьёзных сферах. То есть у него есть reasoning — способность рассуждать. Именно этим как раз и занимается «Палантир» и Алекс Карп, который приезжал для встречи с главарём украинских нацистов Зеленским.
Этот искусственный reasoning, эта способность мыслить вполне достаточна у искусственного интеллекта для того, чтобы превратить символическую войну в довольно понятную карту, в систему ориентации и приоритетов. Но для того, чтобы навести ракету на здание невоенного объекта, профессионального училища, где живут будущие педагоги, искусственный интеллект не нужен — это достаточно просто организовать.
Собственно говоря, искусственный интеллект (я не исключаю этого) мог бы сказать, что это действие будет полезно, во-первых, для демонстрации того, о чём мы говорили: «Русские пришли спасать, а не спасли». Это очень серьёзный нравственный и моральный удар. Во-вторых, это нужно, чтобы спровоцировать какой-то жестокий ответ, который при этом не поразит важных, действительно символических целей, но будет серьёзным — и после него можно будет подать запросы на новое вооружение, вызвать волну протеста со стороны Запада, хотя при этом ничего кардинально не произойдёт. Это тоже можно просчитать. И искусственный интеллект может просчитать нашу логику, нашу психологию: что мы не будем сносить Раду, что не ударим по Майдану настоящим «Орешником», что найдём новые военные объекты и попадём по ним.
То есть, по большому счёту, это просчитанный шаг в сторону эскалации без больших потерь для них. Это просчитанный шаг в сторону символического, морального урона нам, а нашу реакцию — особенно в гуманитарной сфере — им можно будет легко проигнорировать.
И вот всё это искусственный интеллект способен просчитать за несколько долей секунды. Я только не понимаю, почему бы нам не задать ему вопрос: а что мы могли бы сделать? Почему не спросить у искусственного интеллекта?
Он сейчас пока ещё нейтрален, и для этого не нужен ни Алекс Карп, ни «Палантир» — просто любая модель современного искусственного интеллекта, в общем-то, спокойно могла бы быть использована для того, чтобы мы задали параметры: «Вот мы ведём с Украиной символическую войну».
— Может, здесь как раз этическая компонента превалирует в какой-то степени?
— Ну конечно, да. То есть мы этим не пользуемся. Этическая компонента у нас превалирует во всём, и мы к ней прибегаем подчас для оправдания наших провалов. Вот это нехорошо. Этика — этикой, мораль — моралью. Мы не такие, как они, это понятно. Но давайте сначала победим, а потом уже будем не такими, как они.
А если мы и не побеждаем, и всё равно не такие, как они, вопросы возникают у всех. У всех абсолютно. Они возникают в нашем обществе: почему не побеждаем? Что это за такая мораль, которая требует от нас таких жертв и никак не может сломить сопротивление врага? Наша мораль читается на Украине как слабость и раздувается многократно. Наши нравственные принципы почитаются Западом как возможность передвигать красные линии, не соблюдать никаких договорённостей, взрывать и убивать, кого они хотят, зная, что им за это ничего не будет. И так постепенно то, что является моралью на человеческом уровне, превращается просто в некоторое неадекватное поведение на уровне политики.
В своё время — не хочется, конечно, об этом говорить, но всё же — был такой замечательный (хотя довольно зловещий) политический философ Никколо Макиавелли. В своей знаменитой работе «Государь», которую до сих пор изучают на всех политологических факультетах, он писал, что есть две морали: мораль обычного человека и мораль государя, князя. Если для обычного человека строгое соблюдение этических и нравственных правил абсолютно необходимо и выше этого ничего нет, — потому что иначе общество впадёт в хаос, — то для правителя логика немного другая. Для правителя необходимо в первую очередь обеспечить суверенитет, благополучие, свободу и независимость своего Отечества. А его личные нравственные качества второстепенны. Потому ведь что толку, если он будет хорошим, добродетельным гражданином, но при этом провалит своё государство, которое станет лёгкой добычей гораздо более жестокого и циничного соседа? Он просто провалит самое главное — ведь ему вверены жизни многих. Поэтому он не имеет права быть добрым, говорил Макиавелли, он не имеет права соблюдать правила личной морали, если это идёт вразрез с государственными интересами.
В нашей истории мы видим очень яркую демонстрацию того, как общество понимает эту проблему. В XX веке у нас есть прекрасный, добродетельный, глубокий, святой человек — Николай II, наш убиенный царь, мученик и покровитель русской земли. И его добродетельное поведение, в том числе нежелание всерьёз отвечать внутренним и внешним врагам со всей необходимой твёрдостью, привело Россию к такой катастрофе, что пролились моря крови, а миллионы жертв стали платой, если угодно, за его благочестие.
И у нас есть другая фигура — Иосиф Сталин, человек жёсткий и предельно жестокий. С индивидуальной точки зрения трудно даже описать те жесточайшие решения, на которые он шёл. Но он преумножил наш суверенитет и укрепил наше государство. Люди не думают о личных качествах одного и другого — они судят их как князей. Николай II как князь был, к сожалению, никуда не годным, а жесточайший тиран Сталин до сих пор является объектом глубочайшего уважения, внимания и любви народа, который судит по другим стандартам и критериям.
Я совершенно не оправдываю ни Макиавелли, ни этот подход двух моралей. Я считаю, что лучше всё-таки пытаться это сочетать. Но в некоторых случаях вопрос стоит ребром. Тем, кто озабочен спасением своего личного нравственного облика и благочестием, лучше идти в монастырь — это прекрасная вещь. Тогда идите к Богу, полностью вручите себя Ему, а управление страной отдайте тем, кто понимает важность и ответственность сохранения суверенитета. Здесь мораль власти и мораль общества действительно расходятся, между ними нет прямого соответствия.
Я никого не оправдываю и не порицаю. Я признаю святость нашего государя-мученика и очень критично отношусь к Сталину, который причинил много зла нашему народу. Но если брать по модулю: в одном случае это политический успех, сильное независимое государство, ядерное оружие, полмира под контролем и социальная справедливость. Народ получает две важнейшие вещи — суверенитет от внешнего врага и внутреннюю справедливость. Какой ценой? Ужасной, огромной ценой. Но по большому счёту это исторический плюс. Если же мы, из самых лучших побуждений и опасаясь резких действий, приводим к тому, что общество деградирует, суверенитет падает, а враг оказывается способен нанести нам стратегическое поражение, то никакие нравственные соображения этот провал не оправдают.
Таков урок истории и таков урок политической философии. И сейчас, мне кажется, мы немножко запутались именно в этом: где мы сами себя ограничиваем, а где граница наших возможностей? Но если мы сами себя перестанем ограничивать, то эти возможности появятся. Стоит только посмотреть, что нам надо сделать, что нам надо добавить, дополнить, разработать и осуществить для нашей решительной, сильной, яркой, убедительной победы над Западом на Украине — и мы переосмыслим то, что у нас есть. Вот что важно.
Если мы исходим из победы — проект «Победа», всё, — то из этой победы, как из обратной инженерии, как из реверсивной темпоральности, о которой сейчас говорит военная стратегия, мы поймём те ресурсы, которые у нас есть сейчас, переосмыслим их, осознаем, чего нам не хватает, и, конечно, сосредоточим на этом внимание.
Но вот если стоит задача беречь общество от того, чтобы оно как бы и воевало, и не воевало, не осознавая серьёзности исторической ситуации, в которой находится Россия, если надо создавать видимость порядка, успокоенности и мирной жизни — вот это, мне кажется, совершенно расхолаживает нас. Ещё и эти постоянные обещания о перемирии. Слава Богу, сейчас про Анкоридж забыли. Но люди, которые на линии боевого соприкосновения жертвуют жизнью каждый день, они слышат, что вот-вот будет перемирие. Это же в последний день войны никто не хочет умирать, а этот последний день войны чуть ли не транслируется и не объявляется — уже, наверное, скоро год будет, как тянется эта история с Анкориджем с августа прошлого года. С символической точки зрения это совершенно неадекватная кампания.
Поэтому я бы с моралью был очень осторожен. Да, мы не такие, да, мы не хотим причинять вреда мирному населению. Но смотрите: вот когда наши ракеты сбивают и обломки ПВО падают на жилые дома — мы это видели в Киеве. Вы представляете, хоть один украинец поверит, что это их собственное ПВО попало? Нет, конечно. Потому что все сразу же заведомо помещаются в контекст, что русские — злодеи. В итоге мы никого не хотели затронуть, сами перед собой мы честны, но всё украинское население и весь мир считают, что это наши ракеты сознательно попали в гражданские дома.
— Потому что им об этом убедительно рассказывают.
— Потому что это символическая война, поэтому им об этом убедительно и рассказывают. И не просто рассказывают, а рассказывают убедительно — потому что это и есть та совершенно новая сфера информационных сражений, которую мы, простите, ведём не на должном уровне. Именно потому, что мы добрые, хорошие, честные, искренние, истинные. Да, всё это так и есть. Я искренне верю в то, что наше государство и наш народ — это и есть воплощение правды сейчас в нашем тяжелейшем, сложном положении в глобальном контексте. Да, мы — полюс правды. Да, мы воюем за истину, свет и справедливость, а не только за наши интересы. У нас священная миссия в этой войне. Ну так давайте об этом говорить, давайте это объяснять и, самое главное, давайте перейдём к аккордам символической войны.
Им рассказали, что эти гражданские дома, по которым попали ракеты, — это сделали русские. Оттуда тоже выносят людей, наверное, погибших детей, и это производит очень сильное впечатление. И вот это как раз показывают везде. Но пока стоит Рада, пока по Майдану ходят люди и ездят машины, у нас нет символического аргумента. Вот если бы там была воронка, любая западная информационная пропаганда просто застопорилась бы. А пока русские в их сознании «попадают по гражданским объектам» — они говорят именно так, хотя это их собственное ПВО приносит эти жертвы, но никто в это не поверит. И мы до них это не донесём. Потому что их каналы на нас распространяются, а наши на них — не особенно.
И, собственно говоря, во всём так. Мы сами себя-то толком настроить на победу не можем. Сами демонстрируем какую-то половинчатость и нерешительность в разговорах с собственным народом. Нам точно надо менять всё сейчас. Очевидно, для того, чтобы выиграть, стране нужно очень многое поменять. Надо об этом думать, это надо делать и тоже придавать этому символическое измерение. А мы чего-то ждём. Нравственностью это уже не объяснить.
— Так может, ждём вот чего? — Тут в последнее время участились разговоры о том, что Белоруссию грозятся втянуть в конфликт. Там и Украина уже круговую оборону в Волынской области возводит, Зеленский напрямую угрожает, Лукашенко оппозиционеров, в кавычках, белорусских у себя принимает. Может быть, вот это станет тем толчком, когда какие-нибудь провокации в сторону Белоруссии пойдут?
— Во-первых, так было с самого начала войны: в 2022 году уже об этом постоянно говорили. Я думаю, что это ничего не изменит. А что это изменит? Да, Лукашенко на нашей стороне, он нас поддерживает. Мы снабдили эту страну ядерным оружием, это наш ближайший союзник, это практически наша единая восточнославянская, евразийская территория, наш большой русский мир. Ну и что? Нам того, что мы переживаем ежедневно, недостаточно? Наших потерь недостаточно?
Ничего не изменится, если начнётся. Лукашенко, кстати, не хочет втягиваться в этот конфликт — он всячески, любым способом уклоняется, избегает его. Может быть, он и прав со своей точки зрения. Это, мне кажется, вообще ничего не решит. Конечно, вероятность включения Беларуси в этот конфликт всегда была, но это же ничего не изменит, там не такое большое население. Если Беларусь включится, возможно, это станет триггером для того, чтобы включились европейские страны, страны Евросоюза — напрямую Польша, например, или страны Прибалтики. Мы получим новые фронты, получим практически гарантированный удар по Калининграду. И что это изменит?
На самом деле, всё уже произошло — вот в чём дело. Ждать-то просто нечего. Где-то в нашем сознании, мне кажется, на каком-то довольно высоком уровне, произошла остановка кадра. Что-то зависло в осмыслении исторического положения, в котором мы находимся — просто такой замороженный кадр. Но это уже всё было, это уже всё есть. Нам вообще больше нечего ждать. Осуществлять серьёзные, решительные действия нужно не в ответ на очередное преступление. Всё равно мы никого не убедим, что у нас были основания сделать то-то или то-то. Какие были основания у США для уничтожения всего политического, религиозного и военного руководства суверенного, большого Ирана, который ничего Соединённым Штатам не сделал? Какие у них были оправдания?
— На низовом уровне это воспринимается как «они могут — они делают».
— Вот, а у нас и не у нас на этом уровне воспринимается это так: «Мы не можем, или боимся, или от кого-то зависим, или с кем-то договорились, или кругом агенты». Вот как. И поэтому не делаем. Раз не делаем — значит, не можем. А тот, кто не может, тогда извините. Если мы не могли, а начали, нам тогда должно быть очень плохо. Если мы начали, тогда, во-первых, мы могли и должны мочь и дальше. А обратного выхода нет.
Кажется, что мы ещё с кем-то можем договориться. Это абсолютно неправильно. Алекс Карп, глава «Палантира», который приезжает в Киев, — это не Евросоюз, это уже трамписты самые что ни на есть, как и Питер Тиль, как и другие подобные консервативные трамписты. Это не какая-то отдельная, иная сила. Это и есть коллективный Запад, включая США. И верить наивно, что Трамп — это спасение, что он пойдёт нам навстречу, бессмысленно. Не пойдёт. Да, для него приоритет не Россия, а Иран. Но в любом случае они могут использовать нас, чтобы переключиться после неудачи с Ираном.
Потому что Иран — великолепный, кстати, пример: Иран, не будучи в состоянии нанести симметричный удар по Америке, ударил по её прокси и великолепно с этим справился. После этого огромная мощь американской державы отступила перед, в общем-то, относительно небольшим Ираном. Да, у них большие потери, да, они тоже потеряли детей, но они собрались после этого, после атаки на девочек в Минабе, и сделали то, что нужно — по-настоящему нашли слабое место у своего противника. Наша задача сейчас — сделать то же самое.
Есть множество асимметричных или даже симметричных ответов, которые мы могли бы предпринять. Но мы почему-то… Чем мы заворожены? Почему мы этого не делаем? Сейчас на это ответа нет ни у кого: ни у наших друзей, ни у нас самих, ни у наших врагов.
