По данным, которые только что озвучила в новостях Мария Романова, явка составила 59%, а на онлайн-голосовании — почти 91%. По словам Эллы Памфиловой, «Единая Россия» набирает 57,83% и лидирует в 208 одномандатных округах; прогнозируется 355 мандатов. У КПРФ — 13,81%, у ЛДПР — почти 9% (кстати, заметный скачок: на прошлых выборах, при Владимире Жириновском, показатель был примерно на полтора процента ниже). «Новые люди» — 7,96%. «Справедливая Россия» пока не проходит, ей не хватает сотых долей процента. Окончательных итогов ждем после подсчета всех бюллетеней; эти данные — на подсчитанные 95,18%.
Разберем все подробно — и по содержанию, и по форме, и по обстановке вокруг этих дней голосования.
Также заглянем и в Германию: там прошли региональные выборы, от которых может зависеть в том числе будущее канцлера Мерца. Его партия — ХДС, Христианско-демократический союз — выступает, мягко говоря, неудачно, проигрывая где АдГ («Альтернатива для Германии», нем. Alternative für Deutschland, AfD), где левым, а в некоторых землях даже не преодолевает необходимый пятипроцентный барьер и не проходит в региональный парламент.
Пока это выборы лишь в нескольких землях, но интересно понять, чем ситуация чревата. С одной стороны, поражения Мерца стали привычными, а показатели его поддержки — низкими; для сравнения, несколько месяцев назад, к первой годовщине его пребывания на посту, они были заметно ниже, чем у предшественников, как минимум у Меркель и Шольца. С другой стороны, канцлер определяется по итогам федеральных выборов, а до них еще далеко, так что формально повода для тревоги немного. И все же это как минимум тревожный сигнал: в Великобритании и Германии первое лицо государства нередко уходит в отставку и между федеральными кампаниями.
Обсудим сегодня и искусственный интеллект, и Дональда Трампа, но чуть позже.
— Александр Гельевич, на что бы вы обратили внимание — может быть, не столько на цифры партий (подсчитано еще лишь около 5% бюллетеней), сколько на ключевые моменты, которые сопровождали эти три дня и предшествующее досрочное голосование с выездными урнами?
— Обстановка, в которой проходили выборы, была поистине героической. В последнюю ночь перед воскресеньем киевский режим предпринял массированную атаку: на Россию было направлено более тысячи беспилотников, повреждены, по словам Памфиловой, 76 избирательных участков. Украина и поддерживающий ее Запад пытались сорвать выборы — сделать их невозможными, хаотичными, нелегитимными, добиться, чтобы они попросту не состоялись. Это не удалось, и это очень важно. Мы провели выборы стройно, бодро и сплоченно, продемонстрировав дух, организованность и дисциплину — и людей, и государства, и администрации. На мой взгляд, это небольшая, но победа в той моральной войне, которую мы ведем с Западом и нацистским киевским режимом.
Теперь о результатах. Здесь стоит вспомнить удачный пост Алексея Чадаева. Сегодня комментировать выборы многим трудно: все участвующие партии патриотичны, все поддерживают президента и СВО, все по основным вопросам государственной политики и мировоззрения единодушны. Чадаев — один из самых ярких деятелей нашего беспилотного развития, инженер, стоявший у истоков создания мощной сети беспилотных систем, и при этом, на мой взгляд, очень талантливый политолог. Он заметил важную вещь: люди голосуют за «Единую Россию», потому что в самом ее названии заложена беспартийность, отсутствие парламентской демократии.
Смысл здесь в том, что Россия должна быть единой, а дробление политической системы на фракции, части, партии по сути разъединяет — тогда как «Единая Россия» предлагает объединить. Это партия, которая, по сути, предлагает отложить представительскую, либеральную демократию западного типа и искать путь к истине русской демократии, где единство прежде всего. Это прямо противоположно теории западной либеральной демократии Нового времени, согласно которой чем сильнее разделение властей — исполнительной, законодательной, судебной, — чем больше они ограничивают друг друга, тем лучше.
Не думаю, что избиратели углубляются в программу «Единой России». Дело в самом названии и в том, что партия открыто поддерживает Путина и СВО. Символичной оказалась и ее первая пятерка: Лавров, герой СВО Владислав Головин; уполномоченный при президенте по правам ребенка Мария Львова-Белова; военкор Евгений Поддубный — то есть люди, понятные народу. Это партия, солидарная с государством и лидером, и в ней есть нечто надпартийное, сверхпартийное — залог новой демократической формы. Русская демократия основана не на разделении и расчленении, а на единстве. А свое разномыслие, собственные суждения и нюансы людям следует доносить до власти и общества иными путями, не через парламентские дискуссии. Поэтому парламент у нас — не место для дискуссий: побеждает одна партия, названная главной, и это вполне демократично, ведь именно этого хотят люди. Мы, русские, хотим, чтобы в парламенте перестали разговаривать на пустые темы. Дума — не шутовской балаган; это место, где надо думать и помогать власти реализовывать ее курс. По сути, депутаты — это советники, и выбирать туда следует умных людей, потому что думать способен не всякий.
Вот что мы вкладываем в нашу демократию: честно говоря, мы видим ее без партий. «Единая Россия» — компромисс между западными остатками, внедренными в конституцию в 90-е годы (след нашего западничества и глобалистского либерального уклона), и будущей Россией, где все будет едино: народы, традиционные конфессии, народ и государство. А разнообразию и разномыслию надо глубоко продумать свое место — ведь, как сказано даже в христианстве, «разномыслию подобает быть у вас». Высказывайте свои взгляды, аргументируйте; для этого нужно найти площадки реального обмена мнениями — но явно не парламент. «Парламент» — от французского parler…
— …говорить. А у нас Дума — от слова «думать». Помните, когда-то и «дискуссию» переименовывали.
— Именно. Лучше сначала думать, а потом говорить, а не наоборот. У нас сначала Дума, а уж потом парламент, parler.
— Здесь стоит уточнить: партии, проходящие в Госдуму по предварительным данным, тоже поддерживают СВО, — так что дело не только в «Единой России». А по явке: почти 60% (предварительно — 59%) существенно выше, чем на прошлых думских выборах, и близко к показателю президентских. То есть избиратель мотивирован политически: он осознает, что проголосовать нужно вне зависимости от уровня выборов и политической силы, даже когда со всех сторон твердят, что это ни на что не повлияет. Любопытный момент — рост избирательной активности, желание проявить себя и исполнить гражданский долг.
— Идет война — и в ее условиях рекордное голосование за президента становится голосованием за его парламент, его партии, его политическую систему. Нас обстреливают и убивают, нас силой пытаются лишить возможности поддержать президента и победить, в том числе в тех социальных битвах, которые мы ведем ради консолидации. Поэтому мы идем голосовать: показываем, что нас не запугать, что мы поддерживаем курс президента и что президент не один — за ним все партии, а за партиями весь народ.
— Уже несколько лет явка становится едва ли не единственным ключевым показателем, за которым следят и ради которого главным образом агитируют, — а кто за кого голосует, это уже второй вопрос. Александр Гельевич справедливо подчеркнул, что с программами далеко не всегда удается ознакомиться, и это тезис, который стоит осознать. Те нормы демократии, которые навязываются как единственно возможные, работают не всегда и не везде; достаточно взглянуть на страны, где попытки привить общую демократическую формулу успехом не увенчались. У каждой страны есть свой путь, и модель должна быть адаптирована, — поэтому призыв прежде всего прийти на выборы становится все понятнее и все более принимаемым теми, кто на них ходит.
— Именно так и надо оценивать высокую явку и высокий рейтинг «Единой России»: это в каком-то смысле референдум — не «за этих или тех», а в поддержку курса президента и государства. Отношения народа и государства сложны и нелинейны — так на протяжении всей нашей истории и в любом обществе. Во время войны — справедливой, патриотической, народной — это проявляется особенно ярко. Инструменты согласия народа с государством бывают разными: соцопросы, митинги, манифестации, а могут быть и выборы. И эти выборы — отличаются от прежних: они отражают состояние общества, которое поддерживает курс на победу.
Кто-то, беря бюллетень, рассуждает так: «Этих узнаю, тот смешно сказал, этот хорош». Но самые глубокие слои голосуют душой, фронтально — и выбирают «Единую Россию», потому что это партия Путина. Голосование за нее — по сути голосование за переход от имитационной либеральной демократии к настоящей русской земской демократии. Принято считать наоборот: будто за «Единую Россию» голосуют менее осмысленно, по указке. На мой взгляд, все ровно противоположно: люди голосуют так, как чувствуют. Это экзистенциальный выбор, и не так важно, кто эти люди; важно, что это голосование за курс и стратегию государства, а во время войны — безусловно, за победу.
— Добавлю, что решение, за кого голосовать, каждый принимал сам. И сам факт, что выборы состоялись в условиях серьезной физической угрозы, показателен: только по московскому региону в субботу по всем рубежам сбили 1600 беспилотников. Прийти на участок в такой обстановке — значит проявить дополнительную внутреннюю собранность. Элла Памфилова рассказывает о едва ли не целенаправленных атаках беспилотников ВСУ на автомобили членов избирательных комиссий, в частности в Брянской области; в ряде регионов были и трагедии со смертельным исходом. Это тоже момент вовлекающий и объединяющий. Окончательных цифр ждем, а пока — у нас остается минуты три на некое резюме.
— В этот раз их было очень много, самых разнообразных: людям с любыми ограничениями дали возможность выразить свою позицию. Если говорить о формальном соблюдении норм западной демократии, они были соблюдены. Другое дело, что сами эти нормы, с моей точки зрения, вовсе не являются последней истиной. Последняя истина — это Бог, это то, что говорят религия, откровение, церковь, традиция. Демократия не сакральна и не является сакральной ценностью. Но наш народ, особенно в условиях войны, превращает ее в нечто большее — в способ выражения экзистенциальной позиции, буквально в героических условиях. Член избирательной комиссии № 1283 Наталья Санайхина по Подмосковью пострадала от налета беспилотников, но все же пошла исполнять свой долг. Для многих это стало испытанием. Мы взяли довольно сомнительную избирательную процедуру, в которой нет ничего по-настоящему русского и сакрального, и превратили ее во что-то иное. Русские люди умеют так: что-то, беря у других, портят, а что-то, наоборот, исправляют. Это голосование было правильным, и выборы эти действительно были больше, чем выборы.
— И в завершение — сравнение с американскими выборами. Вы верно отметили, что возможностей проголосовать, предварительно и удаленно, было много; коллеги из Хабаровска и Санкт-Петербурга рассказывали, как доставляли бюллетени — где на беспилотниках, где на ковше экскаватора. И вспоминается картина американских выборов, когда человек просто приходит, называет себя и голосует без паспорта и удостоверения личности — так голосовали и многие иностранцы. Те требования прозрачности и строгости, которые могут быть предъявлены к выборам, у нас действительно были выполнены.
Александр Гельевич, выходные запомнились не только российскими выборами. В Германии снова примечательная ситуация: прошли выборы в Берлине и в Мекленбурге — Передней Померании — регионах не самых населенных, и это выборы региональные. Но и там правящей коалиции и лично канцлеру Мерцу пришлось несладко: в некоторых землях его партия даже не набирает пятипроцентный барьер, нужный для попадания в органы местного самоуправления. В Мекленбурге высокие результаты показывает АдГ, в Берлине — левые; окончательный расклад по одномандатным округам еще предстоит подсчитать. Что происходит с Германией? Нас ведь приучили, что удержаться канцлером или премьером хотя бы два года — уже достижение, и в Великобритании, и в Германии смена лидеров регулярна. Или там все-таки зреет нечто свое?
— В первой части мы говорили о том, что русское общество преодолевает отрицательные стороны западной демократии, вкладывая в нее свои смыслы и даже процедуры. На Западе же само слово «демократия» извращают до неузнаваемости, превращая в «власть меньшинству».
Сегодня на Западе существуют две демократии, два ее определения — и в Америке, и в Европе, там, откуда демократия и пришла. Более «продвинутое» понимание — это демократия как власть меньшинств. По этой логике, если ты извращенец, больной человек — например, страдающий деменцией или дефицитом когнитивных способностей — и вдобавок представитель этнических, религиозных и прочих меньшинств, вот тогда ты и «демократ»: ты поддерживаешь другие меньшинства, открываешь дорогу безграничной миграции, отменяешь традиционные ценности и заменяешь их нетрадиционными. Это и считается «продвинутой» версией демократии. Но есть и большие слои, понимающие демократию иначе: «демократ старого типа» рассуждает просто — «если мне не нравится, я проголосую против». Есть, наконец, и третья, электронная демократия, где голосовать будут боты и искусственный интеллект: нечто подобное готовит и «Палантир» (Palantir Technologies — крупная американская компания по анализу данных, основанная в 2003 году), но этого пока заявлено не было.
Эти две демократии реально существуют в политологии, в дискурсе, в постановлениях — я ничего не выдумываю. Одни на Западе считают, что демократия — дело меньшинств, другие по-прежнему полагают, что решает большинство. С этим и столкнулась сейчас Германия. Сторонники власти большинства голосуют так, как хотят. А перевоспитанные, приученные к тому, что нужно любить грязного насильника-мигранта и извращенца, оплевывающего улицы старых европейских городов, голосуют иначе. Есть даже понятие «дисгенизм»: левые либералы в духе Мерца проповедуют, что чем страшнее, уродливее человек, тем лучше. Собираются огромные хоры дегенератов, заполняющие целые ангары, — с уродскими песнями, музыкантами, дирижерами; петь они должны плохо и криво, ведь красивое пение считается признаком «возвышенного супрематизма». Мерц — представитель этого дисгенизма, как и пара Макронов, где не разобрать, кто из них он, а кто она.
Эти меньшинства считают себя носителями демократии. Но некоторые области Германии — восточные и северные, в частности Саксония-Анхальт — думают иначе. Там некогда жили балты и славяне, это исконно славянская и балтская территория; возможно, там сохранились гены приличных людей. А может быть, социализм в ГДР оказал местному населению добрую услугу, сделав его приверженцем старой демократии. Старая же демократия — это когда обычный бюргер видит вокруг кошмар, когда его заставляют говорить, что дважды два — пятнадцать, что безопаснее чувствовать себя, когда тебя режут и убивают, а несогласного объявляют фашистом, — и все это не укладывается в его сознании. Для него хорошо, когда идешь по улице и тебе на голову ничего не падает, когда видишь людей, вежливо беседующих; это не фашизм, а минимальное требование санитарного порядка.
Значительная часть немцев голосует не за правых и не за левых, а за демократию старого типа: за то, чтобы было удобно и комфортно, а не за дисгенические хоры, квадроберов и завсегдатаев БДСМ-клубов, кричащих: «Никакого АдГ, никакой нормальности». По сути, сталкиваются демократия нормального человека и демократия человека глубоко больного. То же происходит и в Америке.
Кто победит, сказать трудно. Логику меньшинств я обсуждал в одних дебатах с Фрэнсисом Фукуямой. Он говорил: большинство опасно, оно может выбрать Путина, диктатора или Гитлера, поэтому слушать надо не его, а «дисгенические меньшинства», вырожденцев и людей в состоянии деменции. Ведь они, будучи слабыми, воплощают «слабую мысль», слабую философию и теологию, а такие слабоумные правители, по этой теории, полезнее для страны, чем серьезные строители порядка: хаос и шизофрения будто бы лучше порядка и паранойи. Во что выльется это столкновение, предсказать сложно. Когда АдГ победила в Саксонии-Анхальт, ее предложили отключить от секретной информации Бундесвера — на том основании, что она не разделяет демократию меньшинств и представляет иной антропологический тип; знать ей «не положено», ведь она может сложить факты воедино и поступить рационально. А настоящими лицами новой демократии выступают, по этой логике, Кая Каллас, фон дер Ляйен, Анналена Бербок — представительницы, как он выражается, «ментальных меньшинств».
Скажете — злобная пародия на современный Запад? Почитайте их политологические учебники, философские и культурологические курсы, побеседуйте с философами, которые этот Запад воплощают. Возьмите Жижека — икону либеральной мысли: неопрятного, невнятно говорящего, превращающего каждую фразу в бессмысленный, унижающий рациональность парадокс; недаром одну из книг он назвал Less Than Nothing — «меньше чем ничто» (имеется в виду работа «Less Than Nothing: Hegel and the Shadow of Dialectical Materialism» / англ. «Меньше, чем ничто: Гегель и призрак диалектического материализма»). Это и есть камертон нынешней философской ортодоксии, праздник дегенератов, возведших дисгению в принцип. Дисгеника — противоположность евгеники: выводить не наилучший, а наихудший тип, давать ему власть и слушать его из «солидарности» и «эмпатии». Чем больше умственно неполноценного слоя в политике и на высоких постах, тем надежнее гарантия, что нормальные люди к власти не придут.
Пока это не вполне проходит. Казалось бы, они все контролируют, но поднимается волна недовольства. Старая, тихая, обывательская буржуазная демократия словно говорит: «Я не исчезла, я проголосую». В Берлине за АдГ голосовать нельзя — это все равно что проголосовать за Путина или Трампа, там на участке тебя, образно говоря, растерзают дисгенические группы. А восточнее люди спокойно голосуют за АдГ — это голосование за нормальность против хорошо обустроенной антинормальности.
Посмотрите, что предлагает Мерц. Во-первых, неограниченную миграцию. Во-вторых, антитрадиционные ценности, парады всех возможных извращений. И вместе с этим — войну с Россией, милитаризацию и тотальную слежку. Но одно с другим не сочетается: либо парады, и тогда ты ближе к взбрендившей Грете Тунберг с ее экологическим фундаментализмом либо война, и тогда нужны национализм, патриотизм, «фашизм». Как совместить, что одной рукой Мерц раскручивает поток распада, а другой призывает этих же людей срочно готовиться к войне с Россией? Нормальный человек смотрит на такое предложение — и концы не сходятся. Требование одновременно предаться распаду и «встать на четвереньки и побежать на восточный фронт» производит впечатление полной невменяемости на всех, у кого сохранились остатки разума. Судя по всему, таких больше в Восточной Германии, в бывшей Пруссии, — там люди оказались здоровее.
— В русле того, что вы говорите: что же именно произошло за пять лет в Германии? Оговорюсь — это выборы региональные и муниципальные, где правящая партия местами не набирает даже необходимого минимума. Долгое время казалось, что страна хочет стабильности, — все эти аббревиатуры ХДС, ХСС оставались примерно теми же, что и в 80-е. Была ли пройдена некая критическая отметка — люди устали от навязывания непонятных, нездоровых идей? Появились новые технологии? Или пришло какое-то понимание?
— Не думаю, что немцы так уж поумнели. Скорее, многие просто не поверили — не поверили в постмодернизм, сочтя эксцессами теории перехода от человека к ризоматическому существованию, идеи «убийства человека», постгуманизма, «свободы гендера» как предмета выбора. Поначалу все это было философским эпатажем: с 60–70-х, особенно в 70–80-е, люди собирались на конференции, обсуждали экзотические вещи, затем стали влиять на все более широкие слои образования, а потом воспитанные на постмодернизме студенты оказались во главе государства.
Пока это оставалось философией, культурологией, искусствоведением, извращение исподволь становилось нормой. Делез, крупнейший теоретик постмодернизма, предлагал перейти к «шизо-массам»: шизофрения, по его мнению, — это хорошо, а плохо — паранойя, то есть строгая рациональность. Хорош, напротив, человек фрагментарный, разбитый на состояния и даже на органы, которые между собой не согласны; массам, считал он, такая шизофрения и свойственна. Постепенно эти принципы перешли в большую политику. Многие отмахивались: это же просто выставка, клип, метафора, нормальности она не отменяет. Но суть именно в отмене нормальности — ведь человек либо нормален, либо нет. Сначала считалось, что к ненормальным надо относиться уважительно и не унижать их, — и это правильно. Но одно дело относиться доброжелательно, и совсем другое — поменять местами норму и патологию и дать патологии власть.
В этом и смысл постмодернистской философии, которую сегодня воплощают ХДС и ХСС, британские политики, руководство Евросоюза: вся власть — пороку, сумасшествию, идиотизму, дисгении, вырождению; это эстетически оформленное торжество дегенератов, поданное как новая демократия. Все говорят: это несерьезно. А потом появляется Мерц, или Стармер, или Борис Джонсон — кусок неопрятной субстанции, всегда растрепанный, с незаправленной рубашкой и незавязанными шнурками, который таким кульком путешествует по миру, влияет на ход войны и раздает обещания украинским нацистам. Все это было бы смешно и нелепо, если бы не было погружено в войну и не оборачивалось кровавыми преступлениями.
Запад все эти годы все больше открывается той своей стороной, которая давно продумана и внедрена, — и лишь теперь до обывателя начинает доходить, что что-то не так. Но, возможно, поздно: несогласных отключат от Бундесвера, а выборы в Мекленбурге признают несправедливыми под предлогом «российского вмешательства». Достаточно показать фотографию: по берегу Балтийского моря идет человек, похожий на русского, — здоровый, белый, с женой, ребенком и собакой. Русский он или нет, здоров или нет, был ли вообще — не важно; газеты выйдут с подписью «русские идут», и для дегенерата этого довода достаточно, чтобы отменить выборы. Так это устроено, и к подобному прибегали уже не раз.
Поэтому, если спросить отвлеченно, какая демократия победит, — думаю, новая. Именно ее они планировали как свое будущее. А старая еще недостаточно осознала, что дисгения, вырождение и нетрадиционные ценности — это единственное, что им остается принять. Причем это не вопрос, а приказ, а приказ не обсуждается: так устроено это общество. Мы плохо знаем современный Запад и потому удивляемся, как можно за это голосовать. А на самом деле тех, кто не станет голосовать за новую демократию, лишат избирательных прав и отправят на «перевоспитание» — в особые колонии с принудительной сменой пола. Этим все и кончится.
Происходящее серьезно — оно затрагивает не только культуру Запада, но и его политику и экономику. Европа своими руками уничтожает собственное хозяйство — и еще радуется этому. Взорванные газопроводы были не только нашими деньгами, но и немецкими; разрушив свою энергетику и экономику, там считают, что так и надо. Иначе и быть не может, когда имеешь дело с фурией. А в Восточной Германии кто-то отказывается говорить «мяу» и «гав» по указке Мерца — фигуры полукарикатурной, наполовину из кабаре для меньшинств, наполовину из фильмов Тарантино. Кто-то уже смирился, а кто-то еще нет. И надо готовиться к тому, что на Западе, скорее всего, возобладает новая демократия. Вот с кем нам придется иметь дело.
* Движение ЛГБТ и любые извращения категорически запрещены в РФ
