ВИТАЛИЙ АВЕРЬЯНОВ:

НЕОБХОДИМА СИМФОНИЯ ВЛАСТЕЙ В ГОЛОВЕ

Стенограмма эфира на РСН 12.05.2013

Ведущий Е.Волгина: Я предлагаю, Виталий Владимирович, начать с заседания Изборского клуба, которое было пусть и в конце апреля, но все-таки, довольно значительное событие, и там обсуждались разные совершенно вещи. И про промышленность, насколько я знаю, и про экономику российскую говорили. Но мне запомнилась выдержка из вашего интервью: «Приходит новое историческое поколение, не столько по возрасту, сколько по внутреннему устройству, поколение собирания камней». Кто эти люди, что это ха поколение?

Аверьянов: Обычно я говорю в этом смысле о самом Изборском клубе, как о знаковом явлении. При этом само поколение тех, кто в нем состоит, давно уже пришло. Большинство членов Изборского клуба еще в начале 90-х годов были людьми известными, входившими в общественную жизнь, но, тем не менее, мы постепенно шли к тому, чтобы собраться вместе. И вообще, у многих из наших сторонников это вызвало очень большой прилив оптимизма, что мы наконец-то собрались в клуб, который, пусть не создает полное единомыслие, но создает определенный фронт мысли, определенный фронт взаимной поддержки. Пока еще поддержки идей, смыслов, но, как мы надеемся, за поддержкой идей последует и поддержка действий. Действий сначала интеллектуалов, сначала идеологов, а затем и наших сторонников, тех, кто мыслит так же, как мы.

Е.Волгина: Ваши сторонники, вы имеете в виду в политике? Чтобы ваши идеи уже воплощались в жизнь, но посредством политики? Нет?

Аверьянов: Среди членов клуба мало политиков, у нас…

Е.Волгина: Нет среди сторонников, я имею в виду.

Аверьянов: Члены клуба ‑ это в основном идеологи, мыслители. Когда мы говорим о сторонниках, то это сторонники нашей идеологии, естественно. Мы пока не создавали и не собираемся, скажем так, создавать партию. Но некоторые из наших членов клуба уже создают свои партии, как тот же Николай Стариков, например, или Максим Калашников.

Е.Волгина: Но вот все-таки, поясните по поводу этого нового исторического поколения, о чем идет речь, кто эти люди? И когда возникло это поколение?

Аверьянов: Тут важен контекст цитаты, что я имел в виду про собирание камней. Еще некоторое время назад постановка вопроса такая, какая у нас, о примирении красных и белых, была невозможна. Для этого нужно определенное историческое ощущение того, что что-то произошло, что-то изменилось, что-то накопилось. А с другой стороны, что-то уходит в прошлое, потому, что в значительной степени вот эта полемика, эта холодная гражданская война, которая идет не между ветеранами Врангелевской армии и Красной гвардии, а между строителями и созидателями разных эпох, традиционалистами и социалистами, советскими патриотами и патриотами православными, ‑ вся эта ожесточенная полемика себя изживает. Потому что, по большому счету, созидателям делить нечего, у нас одна страна. И строя Россию в XXI веке…

Е.Волгина: Нет, делить путь. Делить путь, новые хотя бы возможности.

Аверьянов: Мы должны разделить между собой нашу краюху хлеба, наш путь, общий путь, нашу судьбу, но мы не должны делить сам путь. Мы не должны, грубо говоря, вот эту железную дорогу, по которой нам предстоит ехать, растаскивать на винтики и детали из-за того, что мы между собой в чем-то не согласны, понимаете? То есть, наш паровоз должен двигаться дальше.

Е.Волгина: Это возможно?

Аверьянов: Мы уверены, что это возможно. Я уверен, что это возможно. Потому что я наблюдаю, как последние 10 лет многие советские патриоты все больше проникаются уважением к православию, к традиционной России, даже к монархии. И, наоборот, наши традиционалисты все больше начинают ценить советский опыт. То, что еще вчера им казалось немыслимым. Сегодня они понимают, что это был ценный опыт. И собственно, в этом докладе, который мы презентовали в Екатеринбурге, помимо того, что мы проанализировали какие-то исторические вехи, мы также обратились в будущее, и обрисовали такой образ России, которая должна возникнуть и она будет собирать в себе все сильны черты. Соединит в себе сильные гены белые и сильные гены красные. Но под белыми, я хочу подчеркнуть, мы подразумеваем не Белую армию, которая воевала в Гражданскую войну, не Февральскую революцию и не Временное правительство. Под белыми мы подразумеваем тех, кому дорога держава Белого царя (так называли русского государя с XVI века). Белое для нас ‑ это старая традиционная имперская Россия.

Е.Волгина: Я понимаю вас, но многие скажут: почему мы постоянно обращаемся в поисках национальной идеи, в поисках вот этого нового пути российского, в прошлое? Как будто то бы там мы можем найти ответы на вопросы. Ведь то были другие реалии.

Аверьянов: А кто это «мы»? Вот вы спрашиваете, мы обращаемся. А разве 90-е годы не характерны тем, что мейнстримная элитарная прослойка, которая задавала тон и в политике, и в общественных дискуссиях, обращалась к нашему прошлому? Она, в первую очередь, обращалась на Запад и оттуда черпала рецепты и образцы для реформирования страны или, по крайней мере, притворялась, что это делает. Потому, что неизвестно насколько реально то, что они почерпнули там ценного – воплощалось. Но, так или иначе, мы имеем опыт западничества, при чем агрессивного западничества, отрицания собственных корней. И у нас есть опыт патриотической мысли, патриотической идеи. Изборский клуб символизирует собой опыт синтетический, потому, что в этой Пятой империи, о которой говорит Александр Проханов, или в Пятом проекте, о котором мы писали в Русской доктрине в 2005 году, соединяется не только Московская Русь, петербургский период и советский опыт, в ней соединяются еще и такие черты, которых в нашей истории вообще никогда не было. Мы об этом тоже пишем.

Е.Волгина: И насколько реально все это синтезировать? Просто мы помним, что когда появился Советский Союз, фактически отказались от того, что было в Российской империи. Когда пал Советский Союз, был период, те же самые 90-е годы, когда, по сути, страна отказывалась от того, что было у нее в прошлом, наступил вот этот период и в этот период повисли где-то. И куда идти – непонятно, То есть, с одной стороны, казалось бы, возрождаем 1 мая, появился тот же самый герой труда. Но опять же, есть мнение, что по сути, это какая-то оболочка, конфетки-то внутри нет, то есть, черпаем откуда-то, а конфетки нет.

Аверьянов: Ну да, вы еще ГТО упомяните. Я тоже считаю, что эти вещи являются чисто декоративными. Они не являются столь знаковыми, как можно было бы подумать. Но, отвечая на ваш вопрос, что нам нужно сбрасывать с парохода, с корабля современности, какие-то старые ценности…

Е.Волгина: А что брать на него?

Аверьянов: Или не сбрасывать? А вот эта сама задача сбрасывания всегда возникает в эпохи слома, Cмутные времена. Так было и в 17 году, так было в 91 году. А потом вдруг приходит осознание, что не надо сбрасывать, ‑ это просто бесполезная разрушительная деятельность. Вот о чем идет речь. Другое дело, что не все нужно брать. И я не знаю, что вас больше интересует, я могу перечислить, какие черты, например, советского периода мы считаем важными. Я могу очень долго об этом говорить. Это, к примеру, сохранение и защита национального достояния как результата всеобщего труда.

Е.Волгина: Что конкретно? В данный период времени?

Аверьянов: Речь о том, что все, что строилось всеобщим трудом, трудом народа, было своего рода сакральной ценностью, это было святыней, это защищалось, в том числе и ….

Е.Волгина: Строилось что, конкретно?

Аверьянов: Индустрия, допустим, строилась, инфраструктура, медицина, образование, наука, все, что угодно.

Е.Волгина: Ну, как строилось, так это быстро все разрушилось…

Аверьянов: Нет, это оставалось определенной ценностью высочайшего уровня до самого конца советского периода. Я сейчас говорю не о том, что потом разрушилось, а о том, что можно брать из советского периода. Далее, создание новой физической стоимости как основа экономического развития. Подчеркиваю – новой физической стоимости. То есть это реальная экономика. Далее, это непосредственная связь гражданских обязанностей, профессионального долга с совершенствованием и размещением производительных сил. То есть было понятно, что мы не просто создаем огромное количество бухгалтеров, экономистов, финансистов, которые непонятно где будут работать, и непонятно на кого, но мы знаем, что нам нужно и мы соответствующим образом строим и образование, и науку, и всю систему размещения производительных сил. И это всего лишь маленький срез из этого большого перечня.

Е.Волгина: Как много времени может потребоваться, чтобы вот это все лучшее оттуда взять и применить к нашим новым рыночным реалиям?

Аверьянов: Чем раньше мы встанем на новый курс, который предлагает Изборский клуб, тем меньше нам потребуется времени.

Е.Волгина: А встанем?

Аверьянов: Встанем, у нас нет другого выхода.

Е.Волгина: Виталий Владимирович, ответьте пожалуйста на вопрос слушателя. Без оглядки на прошлое не будет никакого будущего, так Сталин принес в Советский союз многие традиции царской России. Согласны ли вы, что будущее современной России ‑ это синтез коммунизма и православия?

Аверьянов: Формулировки могут быть разные. Вот у нас членов клуба 27 человек, каждый свои предлагает. Есть и похожие на те, что предложил наш слушатель. Я бы не сказал, что это синтез коммунизма и православия. Это синтез скорее социалистических элементов, элементов сильного государственного социализма с традиционными, и рыночными в том числе…

Е.Волгина: Социализм, да еще и рыночные элементы, насколько это сопоставимо?

Аверьянов: Вот вы сейчас воспроизводите стереотип. Потому что в сущности очень мало на земле есть стран, где господствует неограниченный рынок. Как правило, это страны переходные, которые абсорбируются более мощными цивилизациями. Все серьезные устойчивые страны ‑ это страны, в которых есть значительный сектор государственного регулирования.

Е.Волгина: Например, какие страны?

Аверьянов: Да любые. Какие вы ни назовете…

Е.Волгина: Гондурас?

Аверьянов: Серьезные страны, которые считаются суверенными, скажем так.

Е.Волгина: Соединенные штаты, Франция, Германия?

Аверьянов: Да, они все используют серьезнейшие рычаги государственного регулирования. Но в России эти рычаги должны быть еще более мощными, на наш взгляд.

Е.Волгина: Я поняла вас. Теперь я бы хотела остановиться на Дне победы, который Россия отметила. Вы были в Москве в это время?

Аверьянов: Да.

Е.Волгина: Скажите, по вашему наблюдению, меняется ли атмосфера 9 мая в России?

Аверьянов: Я не был на параде Победы. Я был в парке, салют смотрел. Отвечая на ваш вопрос, если брать большой период времени – изменилось. Потому что в 90-е годы было такое настроение одно время, что многие считали, непонятно, насколько мы все-таки верно воспринимаем эту победу, и какой ценой она далась. Сейчас тоже конечно отдельные лица и отдельные публицисты выступают с такими настроениями. Но в массе, где-то я так думаю, примерно с 2001-2002 года настроения сильно поменялись, они вернулись к патетическим, к воодушевлению. Но в отличие от того, чем была Победа в советское время, когда еще ветераны были молоды и во многом задавали тон отношения к Победе, сегодня тон задает молодежь. Это следующее поколение, которое войну не видело, которые знает ее только из фильмов, книг и т.д.

Е.Волгина: И какой тон она задает? На самом деле, меня очень тронуло, когда я видела по бульварам Москвы шли и молодые ребята, школьники, студенты, держа в руках фотографии и ордена своих дедов, прадедов, которые воевали.

Аверьянов: Этот тон доминирует сегодня. Среди нашей молодежи он доминирует. Это не случайное явление, потому что человек всегда ищет, на что ему опереться в прошлом. И когда 9 мая в 2001 или в 2002 году возникли эти массовые настроения торжества, это означало, что после ельцинских времен возникший тогда вакуум просто нельзя было не заполнить. И он начал заполняться, как бы мы ни относились к Владимиру Путину. Мы в клубе Изборском к нему относимся по-разному, и очень критично относятся многие. И особенно важно в отношении молодежи, если бы этот вакуум сохранялся и в 2000-е годы, целые поколения людей провалились бы в него. Провалились просто как личности, потеряли бы личностную ориентацию. И вот 9 мая было первой точкой опоры, на которую могло опереться сознании молодого человека.

Е.Волгина: Насколько крепко оно опирается на эту точку? Ведь заканчивается праздник, все разбегаются, и это единение остается разве?

Аверьянов: Вы задаете очень серьезный философский вопрос. Я с вашего позволения на него так и отвечу, ведь я философ. Вообще, для нас, для русских, не знаю, как для других народов, характерно такое определенное состояние: когда у нас долго нет большой беды, какой-то большой войны, какой-то катастрофы, которая нас сплачивает, мы постепенно уходим в какую-то энтропию, в какое-то расслабление. И напротив, когда рядом с нами происходит беда, она нас обжигает и мы становимся религиознее, мы становимся более чуткими к жизни. 9 мая и память о великой войне ‑ это напоминание о таком огненном опыте. Другое дело, что это не личный опыт, пережитый большинством, скажем, молодого поколения. Хотя у нас есть тоже ветераны чеченской кампании, например, которые могут поделиться подобным опытом.

Е.Волгина: Получается, только трагедия реально может нас сплотить?

Аверьянов: К сожалению, отвечая на ваш вопрос, насколько это единение прочно, оно будет прочно только тогда, когда нас что-то сплотит, какая-то серьезная угроза. Это не обязательно война…

Е.Волгина: Видим ли мы примеры единения в том же самом Крымске, каких-то лесных пожаров…

Аверьянов: Конечно.

Е.Волгина: Получается, что реально людей может сплотить только действительно какая-то серьезная трагедия. Мы дружим против кого-то. Против агрессоров дружим мы, сплачиваемся, против стихийного бедствия. А когда все это нивелируется, когда опасность исчезает, мы сами становимся как отдельные атомы?

Аверьянов: Во-первых, мы атомизируемся, хотя есть и «дружба» атомизированных индивидов, когда соседи по даче могут поддерживать друг с другом отношения ради того, чтобы было комфортно. Я не глашатай каких-то бед, не кликуша. Я просто констатирую факт, что у нас исторически так получалось: через катаклизмы мы очищались и приближались к самим себе, к своей сущности. Вот, обратите внимание, даже если посмотреть на ту великую войну, Великую Отечественную, ‑ как сильно изменился народ за 4 года. Как изменились мужчины. Они превратились в стойких, способных вынести все, настоящих героев, людей, которые полностью владеют собой и способны жертвовать собой. Это своего рода русское чудо. Я все-таки, полагаю, что не для всех народов это характерно. Но для нас характерно.

Вопрос слушателя: Вам не кажется, что эта каша направлений ни к чему хорошему не приведет? Потому, что опираться можно только на новые идеи, коммунистические идеи, еще какие-нибудь идеи, чтобы построить новую страну. А тащить в будущее прошлое, ну может мы еще крепостное право притащим или графов возродим?

Аверьянов: Я сторонник другой точки зрения. Я вообще отношу себя к традиционалистам, и считаю, что во-первых, ничего нового нет и не бывает. Новое ‑ это хорошо забытое старое, по пословице. И потом ведь, как бы ни старались модернизаторы, обновленцы, радикалы, революционеры сильно поменять мир, в сущности, мы видим воспроизводство старого, опору на огромный фундамент прежней культуры. Все великие перемены – лишь поветрия и в сущности иллюзии, иллюзии того, что мир можно сильно изменить. Но с другой стороны мир идет своей дорогой, происходит глобализация, идет наступлении е таких сил, которые способны привести нас, в том числе и к утрате человеческого начала, к расчеловечиванию. Эти угрозы, эти риски реальны, но и человек существо живучее, адаптивное. И я уверен, что без опоры на традицию в этом мире выстоять нельзя. Без веры в Бога очень трудно выстоять, а если нет веры в Бога, то без высоких ценностей, которые выстраивают человека от его младенчества к зрелости, делают его прямоходящим, так сказать, вертикальным существом, а не на четвереньках ползающим. Если мы будем только на новое ориентироваться, только на изобретения, то мы потеряем эту нить, эту связь с предками. Причем, заметьте, мы ведь не против нового, мы за изобретателей. Просто получается так, что изобретатели изобретают, а плодами их пользуются приобретатели. Потребители забывают, да просто не знают, какой ценой достались те, в том числе технические изобретения, научные открытия, которые легли в основу современной цивилизации. Вообще, все научные открытия и все культурные достижения построены на том, что человек глубоко смотрит внутрь себя и своей традиции. Без этого они невозможны.

Е.Волгина: Слушатель пишет: не нужна нам трагедия для объединения, достаточно Москве дать понятный сигнал окраинам, и тогда Советский Союз соберется воедино за полгода без какой-либо крови. Не нужна трагедия, а нужна идеология. В чем плоха идея воссоздания СССР в новом, улучшенном виде, не имеющем недостатков прошлого?

Я продолжу, вы тут говорил о вере в Бога, религии, но мы знаем нынешние настроения, и события последнего года, действительно, могут сказать, что наблюдается некое ожесточение, поэтому правильно ли за идеологию брать какие-то религиозные принципы?

Аверьянов: Идеология не является религией, и никогда не может ею быть, она может быть в лучшем или худшем случае какой-то квазирелигией, какой-то пародией на религию. Но что я имею в виду, когда говорю, например, о религиозных принципах и об их использовании в идеологии? Это очень богатая тема. Я вам один пример просто приведу. Известный такой православный термин – симфония властей. Он идет из Византии, и означает такой порядок, когда духовная власть и светская власть, царь и патриарх, условно говоря, друг друга поддерживают и создают определенное пространство гармонии в обществе. Так вот, без даже буквального прочтения этого принципа, который вполне разумен сегодня был бы, я могу его прочесть фигурально. Нам необходима сегодня гармония между рациональным и интуитивным началом, то есть между умом и сердцем, между верой и знанием. Потому, что воинствующие атеисты в этом плане оказались людьми однобокими, односторонними. Они не могут адекватно ответить на многие вопросы бытия, подменяя все разнообразие мира лишь наукой, рациональностью. А вот эта симфония властей в голове, ‑ она тоже необходима…

Е.Волгина: Главное, чтобы не получилось как тогда, когда говорили о законе о защите чувств верующих. Когда могли просто до абсурда довести, что, к примеру, люди почувствовали себя оскорбленными просто потому, что их собеседник, условно говоря, не верит в Бога или говорит, что Бога нет. Здесь такая грань тонкая.

Аверьянов: Знаете, я вам откровенно скажу, это скорее проблема юристов, чем верующих. Потому, что если они бездарно сформулировали закон, это их вина, а не вина самих верующих, которых те пытаются защитить негодными средствами. Тут хороший юрист просто нужен, он сформулирует и правильный закон.

Е.Волгина: Поняла вас. Конопель: «только что вернулась из Нидерландов, так они как-то сплоченнее. Этого я не ощущаю в России. Мы дикие, закомплексованные, это чувствовалось в сравнении нашей тургруппы с европейцами.

Аверьянов: Ну, я тоже бывал в Европе. Мне кажется, что сплоченность, солидарность европейцев между собой носит несколько поверхностный характер. Она может быть где-то демонстративна, например, проявляется во время спортивных соревнований. Но вы меня простите, конечно, патриотизм футбольных фанатов и тот патриотизм, который связан с Великой отечественной войной, это разные вещи.

Е.Волгина: И Виктору еще ответьте коротко: «Пока будем выстраивать свой гибрид, мир уйдет от России еще дальше. Единственный способ пойти по этому пути – полная изоляция России от остального мира».

Аверьянов: Не очень понял вопрос.

Е.Волгина: Ну, это по теме как мы можем пойти в будущее, скомпилировав…

Аверьянов: Мне кажется, что здесь мир никуда не уйдет, потому, что мир не идет в одном направлении. Мир идет в разных направлениях. На сегодняшний день очень сильно растет Китай, он идет своим путем, при этом он использует все другие цивилизации для своего роста. Запад идет в каком направлении? Тоже очень сейчас растерян, там нет полного единства и понимания, в частности, у США и Евросоюза единства становится все меньше. Исламский мир идет в своем направлении. Куда от нас уйдет мир? Да никуда он не уйдет. Нам нужно придти в себя, разобраться в себе. Мы до сих пор до конца не пришли в себя, понимаете?.

Е.Волгина: Терапия долгая, что и говорить. Денис на Русновости пишет: «Идеология любой религии ‑ это убить волю человека, разучить его думать. Требует только слепого повиновения тому или иному взгляду проповедника». Конопель по поводу сплоченности европейцев и не сплоченности нас: «Ерунда, европейцы удивительно сплоченны. Мы это видели в том, как водитель автобуса приветствует каждого входящего, как входящий реагирует, как они коммуницируют между собой». Если вы были в Европе и видели только футбольных фанатов, то Конопель понимает вашу точку зрения. Имеется в виду, что во взаимодействии друг с другом, мы как будто боимся друг друга. То есть, граждане того самого Европейского союза, может быть Соединенных штатов Америки более дружелюбные, что ли.

Аверьянов: Ну, однозначно более дружелюбные по отношению к согражданам и в тоже время, если мы возьмем, скажем, новые страны европейской зоны, страны вчерашней периферии, то там мы увидим довольно сильную ксенофобию. Но если говорить о странах ядра европейского, они дружелюбны на улице. Но это не есть настоящая солидарность внутренняя. Настоящая солидарность, она все-таки проявляется во взаимопомощи, во взаимной поддержке в серьезных вещах, а не в мелочах. Я не отрицаю, там это есть, просто не стал бы говорить, что в этом смысле мы очень сильно отличаемся от них.

Е.Волгина: Ваз 287, его заинтересовала ваша должность, как директора Института динамического консерватизма, и он спрашивает, что такое динамический консерватизм.

Аверьянов: На эту тему книги написаны, лекции прочитаны, трудно одну короткую формулу дать. Но я так определю: динамический консерватизм ‑ это способность изменяться, не изменяя себе. Вот эта формула самая короткая, которая доступна для сознания не философа, для сознания любого человека.

Е.Волгина: Еще 297-й замечает, что в Западной Европе чтут законы, а у нас нет, ни в чем порядка нет.

Аверьянов: Ну чтут законы, пожалуй, доже слишком сильно, на мой русский вкус…

Е.Волгина: Ну они же для этого и придуманы?

Аверьянов: Там зарегламентированность жизни и способность быть преданным правилам, в том числе тупым и глупым правилам, просто иногда поражает воображение.

Е.Волгина: Ну, возможно, это способ обезопасить себя?

Аверьянов: Возможно. Это определенный инстинкт самосохранения, определенный, я бы даже сказал, инфантилизм в этом просматривается. Потому, что, конечно, взрослый человек и без правил нормально обойдется. А ребенку нужны правила для того, чтобы он там из окна не выпал или не обжегся, не обварился кипятком. И если западному человеку нужны подробные инструкции, как пользоваться зубной пастой, как не проглотить крышку тюбика, ну тогда, извините, это очень своеобразная культура, конечно…

Е.Волгина: Я бы хотела затронуть еще одну тему. Президент Литвы заявила, что для восстановления взаимоуважения с Россией нужно 40 лет. Я полагаю, говорит далее Грибоускайте, что девять лет, а Литва член НАТО и Евросоюза с 2004 года, малый срок в истории и культуре, применительно к смене ментальности. Сохранилось немало болевых точек со времен нашей общей истории. И вот она говорит, для нас это выражается в усиленном военном присутствии на границе и в экономическом давлении со стороны России. Например, ценах на энергоносители. Таким образом, выпад делает госпожа Грибаускайте в сторону России, что Россия как будто бы тормозит вот то самое единение, которого возможно жаждут литовские власти. Ну вот с кажите, отсутствие взаимоуважения, насколько оно реально? Это политическая полемика или это на каком-то генетическом уровне уже у людей сформировалось?

Аверьянов: Ну, во-первых, Грибаускайте сейчас находится в эйфории, насколько я знаю. Она недавно получила премию Карла Великого в Германии, и в то же самое время ее избрали профессором Джорджтаунского университета. Она сейчас находится на самом верху своей карьеры. Поэтому, ей нужно обязательно отработать эти премии.

Е.Волгина: То есть это пустые слова, вы считаете?

Аверьянов: Нет, это крик души, наверное, но понимаете, крик души тоже бывает разный, в разной ситуации по-разному воспринимается. Она долго к этому шла, она шла к этому много лет, она была еврокомиссаром, потом она в определенный момент стала президентом своей республики. И очевидно, поскольку она фанатичный сторонник Евросоюза и проводник его идеологии, именно, самый фанатичный, пожалуй, из президентов стран Балтии, то ее так и отметили. И она это фиксирует, в данном случае, проводя определенную линию цивилизационного разлома между Западом и Востоком. Кстати, проявляется это не только в этом высказывании. Недавно она же говорила, что они не будут покупать энергию в Калиниградской области, что эта станция не очень безопасна и вообще, начинает апеллировать к Чернобылю. При этом сами они строят у себя станцию по технологии такой же, как Фукусима японская. И это для них нормально. А Чернобыль для них это синоним ада. Почему? Потому, что другая цивилизация. Литовцы себя причисляют, в данном случае, к западной цивилизации.

Е.Волгина: Но, смотрите, когда у человека заканчиваются аргументы, он начинает кричать, ругаться, раздражаться на своего оппонента. Не похожая ли ситуация сложилась в Прибалтике, в той же Литве? 20 лет они демонстрируют всячески свою самостоятельность, и, таким образом проявляют ее, своего рода отторжением, отказом от своего прошлого с другим государством, то есть с нами.

Аверьянов: Ну, вы знаете, в народе литовском определенное раздражение по от ношению к Советскому Союзу было всегда. А сейчас, если говорить о новых настроениях в Прибалтике, особенно в Эстонии, ну и в Литве и в Латвии тоже, насколько мне известно, идет определенное возрождение симпатий к русским к Советскому Союзу. Но вот политическая элита этих стран, напротив, даже передавливает антирусскую риторику, потому что им надо подтверждать лояльность Евросоюзу. Они хотят войти в зону евро, причем любой ценой.

Е.Волгина: Подождите, а разве тест на то, чтобы войти в эту зону ‑ это обязательная антироссийская полемика?

Аверьянов: Это одна из составляющих, хотя выдвигаются конечно экономические требования. И, кстати, эти требования очень жесткие. Европейцы требуют буквально серьезнейшим образом затянуть пояса, экономить на всем, покупать только то, что соответствует стандартам и нормам Евросоюза, в том числе электроэнергию. Всяческие бюрократические рогатки выставляются, чтобы они покупали все подороже и у своих, в данном случае, у европейцев. И на все это литовский президент покорно идет. Что об этом думает литовец, который считает свой домашний бюджет? Я думаю, он думает немножко по-другому, чем Грибаускайте.

Вопрос слушателя: Вот ваш Изборский клуб очень много статей опубликовал, уже два десятка статей, если не больше, и вы стараетесь этот материал подать туда, в Кремль. А у меня складывается впечатление, что Кремль на вас внимания не обращает.

Аверьянов: У нас вышло три больших доклада. Статей мы не пишем, каждый член клуба пишет статьи, сколько хочет, Делягин, например, несколько статей в неделю может написать, он очень плодовит. Кто-то по одной статье в месяц. Первый наш доклад был посвящен стратегии Большого рывка, и он был представлен президенту. Второй доклад был посвящен военной реформе, как раз тогда Шойгу пришел к руководству министерством. А третий доклад, который мы недавно презентовали, адресован уже обществу и посвящен теме примирения красных и белых. Какова реакция сверху? То, что мы слышим в администрации президента, по крайней мере, в ответ на наши доклады, это некоторое выражение симпатий.

Е.Волгина: Присматриваются.

Аверьянов: Присматриваются. Со стороны губернаторского корпуса уже немало наших единомышленников, их становится все больше и больше. Это даже меня поразило, я сначала очень удивлялся, сейчас перестал удивляться. Со стороны среднего звена аппарата, предпринимателей – очень много единомышленников. То есть, скажем так, то, что мы называем «элитой» в кавычках и часто при этом говорим, вот у нас элита в стране, которая чужда народу, ‑ а в сущности, ведь выбор-то невелик. Либо они стоят на позициях, близких нам, либо они стоят на позициях, близких Болотной, допустим, площади, Немцову, Каспарову и т.д. Можно найти какие-то экзотические третьи, четвертые варианты идеологии, но магистральных путей всегда немного. И вот этот определенный поворот лицом к патриотической идеологии, на мой взгляд, все-таки происходит. Другое дело, что мы мало видим этого в реальной политике. Мы это видим в основном в риторике власти.

Е.Волгина: 297 говорит очень хорошо по поводу Литвы, что они от нас отделились, Россия их кормила и везла на своем горбу. Пусть их теперь Евросоюз кормит.

Аверьянов: Евросоюз не будет никогда никого кормить, он будет наоборот, подвампиривать новых своих членов.

Е.Волгина: То есть, получается такое, что в определении стран Балтии, той же самой Литвы, термин «взаимоуважение» означает: дайте нам поблажек, то есть, снизьте нам цену на топливо, и тогда будет все прекрасно.

Аверьянов: Ну и кроме того, они еще хотят, чтобы мы выступали в роли психотерапевтов. Потому что если Россия и Белоруссия проводят военные учения, они, все три прибалтийские страны, рассматривают это как какой-то страшный намек. Но это их параноидальные комплексы. А как мы можем не проводить учения с нашим союзником? Конечно, мы должны проводить учения. Мы лечить их от психических болезней не собираемся, пусть они нанимают психиатров лучше из фрейдистской школы, откуда-нибудь оттуда. А насчет цен на энергоносители, ну, извините, теперь цены у нас какие есть, такие и будут. Тут у

ПОДЕЛИТЬСЯ
Виталий Аверьянов
Аверьянов Виталий Владимирович (р. 1973) — русский философ, общественный деятель, директор Института динамического консерватизма (ИДК). Доктор философских наук. Постоянный член и заместитель председателя Изборского клуба. Подробнее...