АНОНИМНАЯ ВОЙНА

«Новый 1968 год»: мировоззренческое содержание и механизмы революций 2.0

(доклад Изборскому клубу)

Авторы: Константин Черемных, Маринэ Восканян

Под редакцией А.Б. Кобякова

Введение

Феноменом последних лет стал резкий рост массовых протестных выступлений в разных странах мира. На смену череде «оранжевых революций» пришли «революции 2.0», отличительная черта которых – ключевая роль Интернета и социальных сетей. Арабская весна, Occupy Wall Street, Болотная площадь или лондонские погромы – всюду мы видим на улицах молодёжь и средний класс, требующих перемен. Распространённая точка зрения на эти события – рост самосознания молодых и активных, желание участвовать в выборе пути развития своих стран и «демократический протест» против тирании и коррумпированных элит. При внимательном анализе политического, социального и культурного бекграунда этих событий мы тем не менее видим иную картину.

Авторы данного доклада выдвигают идею того, что эти события не происходят «сами по себе», они происходят с активнейшим участием внешнего субъекта. Его задачи выходят далеко за рамки смены элит, экономической выгоды или ослабления конкретных стран в рамках геополитической борьбы. Это задачи смены цивилизационной парадигмы с помощью механизмов информационной войны.

Исходя из этой основной гипотезы, которой придерживаются авторы настоящего доклада и обосновать которую призван нижеследующий анализ, данный субъект обладает сложной структурой, причём отдельные составные части этого субъекта имеют как совпадающие общие, так и специфические цели и задачи.

И в «цветных революциях 1.0», и в «революциях социальных сетей 2.0» легко различается заинтересованность и прямое участие государственных ведомств (прежде всего США). Кампании, позиционируемые как «ненасильственные» (несмотря на то что в ряде стран они переходят в гражданские войны) и по выбору мишеней, и по своему результату вполне соответствуют определению информационных боевых действий (information warfare), фигурирующему в целом ряде доктринальных документов США – директиве DODD 3600 департамента обороны США от 21.12.1992, директиве Command & Control Warfare (1996), Объединённой доктрине информационных операций (1998), Стратегии национальной безопасности (2002), Национальной стратегия защиты критической инфраструктуры (2002), Национальной стратегия защиты киберпространства (2003), Национальной стратегии публичной дипломатии и стратегических коммуникаций (2007). Беспрецедентная утечка о программе PRISM Агентства национальной безопасности (АНБ) США, пролившая свет на постоянное партнёрство ведомств и IT-корпораций, лишний раз указывает на заинтересованную сторону. То же можно сказать и об экономическом результате «революций 2.0» – по меньшей мере исходя из направления бегства капитала из стран-мишеней.

Вместе с тем немалую роль в инициировании «революций 2.0» и методологическом управлении ими играют и ряд наднациональных параполитических структур, университетские центры и международные НКО, спонсируемые определённой группой олигархических фондов при прямом содействии статусных международных институтов. С другой стороны, как постоянная деятельность этих структур, так и результаты «революций 2.0» приносят выгоду ряду специфических видов транснационального бизнеса.

Однако в целом этот субъект можно охарактеризовать как «цивилизационное лобби», реализующее определённый глобальный проект.

В докладе обосновываются следующие тезисы:

1) Протестные движения имеют сходства как во внешних форматах, так и в идейных посылах.

2) Анализ этих идеологем выявляет их связь не только с актуальной политикой, но и с фундаментальными процессами смены цивилизационных ориентиров, начавшимися во второй половине XX века и касающимися вопросов моральных ценностей, культуры, религии и места человека в мире. Составные части мировоззренческого стереотипа протестных масс – анархизм, экологизм, пацифизм, защита гендерных меньшинств и примитивных культур, антиклерикализм, информационная прозрачность. Проповедуя эти рецепты полного освобождения от авторитетов (государственных, военных, религиозных), участники «революций 2.0» хотя и считают себя освободителями народов, на практике реализуют программу узкого глобального круга экономических и культурных поработителей.

3) Ключевой механизм реализуемой мировой трансформации – Интернет и сетевые технологии. Интернет – и как инструмент, и как среда – формирует особый тип современного человека и влияет на его мировосприятие. Инфантильная идея переноса «сетевых правил игры» в реальную жизнь и политику – важнейшая часть новой протестной культуры.

4) «Двигатель перемен» – информационная сфера, где работают СМИ, НКО и разнообразные формы «горизонтальных» социальных связей. Часть из них напрямую связана с американскими или транснациональными курирующими институтами, часть – возникает «снизу», но далее встраивается или используется профессиональными «игроками». Однако масса рядовых участников вовлечена в процесс бескорыстно и инициативно.

Исходя из этого объектом исследования являются как сознательные акторы процесса (государственные структуры, наднациональные структуры, НКО), так и субстрат процесса (социальные группы, вовлечённые в эту активность с учётом их ценностей, жизненных и культурных ориентиров).

Есть все основания ожидать продолжения прежней практики в геополитике: произвольного провозглашения стран – непокорными (rogue), правительств – нелегитимными, политиков – тиранами, которые «должны уйти». Можно ожидать продолжения практики как информационно-технологических операций (кибервойны), так и информационно-психологических атак, и гражданских войн в случае «злостного неповиновения» – поскольку эта практика не встречает противодействия.

Что же мешает как правящим классам, так и населению государств, вовлекаемых в водоворот глобализационного передела, в игру без возможности выигрыша, осознать тот факт, что навязываемая «единственно верная» мировая парадигма не несет миру ничего, кроме бедствий?

Мы усматриваем в этом парадоксе три причины. Во-первых, как кибероперации, так и информационно-психологическая агрессия (от единичных вбросов до массированных кампаний) – лишь элемент непрерывно продолжающегося идеологического противоборства, в котором мишенями служат не только государства, но и цивилизации. Это доказывается направленностью как перманентной пропаганды, так и атак (ударов): объектами «обработки» становятся политический класс, духовенство, научное сообщество, юстиция, пресса, профессиональные, социальные и этнические группы. Доминирование вышеназванных «единственно верных» формул создаёт эффект «критической массы лжи в пространстве», ослабляющий способность отличать «своё» от «чужого». Во-вторых, так называемые общечеловеческие догмы лишь частично распознаются как вторжение в собственный мир (например, насаждение гендерных прав в православных и мусульманских странах), в то время как другие элементы той же догматики встречают позитивный отклик, поскольку созвучны ценностным установкам (свобода самовыражения, равенство, здоровье, комфорт). В-третьих, повсеместное распространение информационных технологий (интернетизация и «сетевизация»), особенно в «экономиках услуг», меняет не только потребительские стереотипы, но и сам ход формирования и развития человека.

Исходя из принципа «предупрежден – следовательно вооружен» мы считаем необходимым: а) заполнить пробелы осмысления тех эпизодов истории ХХ века, когда постиндустриальная парадигма была внесена в мировую повестку дня, б) рассмотреть особенности и уязвимые места «общества сетевой культуры 2.0», в) внести важные дополнения в понимание субъекта и инструментария современного идеологического противоборства[1].

Две стороны этого противостояния не тождественны государствам, и в то же время оно не сводится к борьбе сетей. Это скорее борьба двух начал – двух разных видений человека, его роли в мире, его будущего, в которой русской цивилизации необходимо отстоять свои фундаментальные смыслы и ценности.

1. Феноменология нового бунта

1.1. Общие характеристики

«Эпидемия» протестных движений, начавшаяся в январе 2011 года так называемой Арабской весной, имела существенные отличия от цепи «цветных революций» 1999-2005 гг. Во-первых, возгорание массового бунта не было обязательно приурочено к выборам; во-вторых, символика была не индивидуальной, а единой; в-третьих, вожди «революции социальных сетей» не сменили свергнутых «тиранов», а стали «калифами на час». Ещё одним отличием «эпидемии революций» стало распространение массовых протестов не только в другие регионы третьего мира, но и в страны Запада. Это усиливало впечатление в мировом, особенно молодёжном общественном мнении, что новый бренд революций – это спонтанное, «анонимное» выражение протеста, а не продукт единого внешнего замысла.

По масштабу, политическим и экономическим последствиям протестные кампании неравнозначны. В тех странах Ближнего Востока, где рухнули прежние режимы и воцарилась либо старая оппозиция, либо вооружённые группировки и племена, новая власть неустойчива, прибыльные отрасли потеряли инвестиции, резко снизились доходы государств и вместе с ними – ранее планировавшиеся проекты развития, а «долговая петля» усугубила внешнюю политическую и экономическую зависимость. Бунты в Афинах, Лондоне, Дублине, затем серия массовых кампаний под логотипами Occupy (США, Великобритания, Ирландия, Израиль, Турция) или Indignados (Испания, Мексика) играют роль эффективного катализатора или модулятора легального политического процесса: на одних политиков оказывается давление, другие получают «фору». Наконец, те же социальные сети, через которые распространялись вышеназванные протесты, создают в странах ЕС «новорождённые» легальные партии, переписывающие политическую карту этих стран. В Италии эффект «палки в колеса», произведённый новоиспеченным движением «Пять звезд» комика Беппе Грильо, сопоставим по политическим и экономическим эффектам с кризисом 1992 года.

В то же время, при всей неоднородности масштаба и эффекта, все вышеназванные протестные движения имеют общие признаки:

а) преобладание безработной молодёжи и фрустрированного кризисом среднего класса в протестной массе;

б) беспрецедентно быстрое распространение;

в) использование организаторами социальных сетей;

г) отсутствие иерархии («революция без вождей»);

д) вовлечение интеллектуалов-гуманитариев, иногда в качестве «знаменосцев» (Алаа аль-Асвани в Египте, Майкл Мур и Наоми Кляйн в США и др.);

е) интернационализация революционных брендов.

Мобилизующие стимулы массовой активности также универсальны; в медиасреде воспроизводятся сходные мифологемы, рассчитанные на трансляцию простых эмоций:

а) социальной зависти – версии о несметных богатствах лидера-мишени, его семьи, окружения и (или) правящей политической структуры;

б) отвращения – о поведении лидера-мишени, несовместимом с декларируемыми убеждениями и бытовой моралью;

в) презрения – о недостойной личной зависимости от родственников, спонсоров, о позорном бегстве с награбленным, о постыдной болезни;

г) этнорелигиозного гнева – о скрываемом происхождении лидера-мишени, о его зависимости от исторически и культурно враждебной общности или государства;

д) ненависти к опорным институтам режима («машине репрессий»).

Общие признаки имеет и семантическая (знаковая) сторона протестных действий:

1) сквозные символы, внушающие противнику угрозу неопределенностью (анонимностью) наступающей стороны и непредсказуемостью ее действий: маска Гая Фокса, знак вопроса вместо лица);

2) сквозной образ раскрепощения ранее длительно подавленных побуждений (гражданских, экспрессивно-личностных, сексуальных) – распускающийся цветок, вьющаяся лента (strip), мажорные цвета и образы, ассоциируемые с весной, расцветом;

3) статические и динамические эпатажные образы вызывающего и оскорбительного характера, выражающие презрение и отказ от подчинения;

4) образная семантика, «славящая» инструменты возбуждения, радикализации и массовой активности – слово EGYPT, составленное из логотипов IT-компаний;

5) сквозная сигнальная семантика – наименование движений по датировке первого успешного выступления (с созданием ореола мучеников вокруг пострадавших), названия акций и ритм их чередования.

Главы государств и правительств, ставшие объектом нового бунта, угадывают в его организации роль спецслужб мировых держав. Действительно, связи организаторов с внешними или наднациональными центрами влияния повсеместны, и это ещё одна общая черта описываемых событий. Однако предпринимаемые в ответ административные меры чаще дают незначительный и временный эффект, поскольку новый бунт – нечто большее, чем просто цепь подрывных операций. Ставки «революции 2.0» выше, чем в обычной конкуренции держав и ведомств; они бросают вызов не лицам и структурам, а ценностям и смыслам, составляющим фундаменты цивилизаций. И следовательно, адекватный ответ на него может быть только системным, смыслозащищающим и смыслостроительным.

1.2. Мотивации и месседжи

Основной побудительный мотив массовых протестов, часто переходящих в акции саботажа (остановка предприятий, перекрытие объектов транспорта) и уничтожение частного и государственного имущества, на поверхности является социальным: масса заряжена ощущением несправедливости, которую, по ее ощущению, творят власть имущие (государство и «приближённый к нему» бизнес).

При этом протест против несправедливости в движениях, организуемых через социальные сети, сочетается с отрицанием любой иерархии: «принуждению сверху» противопоставляется сетевая структура с самоуправлением, самообеспечением, коллективным гласным принятием решений без персонифицированной ответственности.

Антиклерикальный пафос протестного движения лишь частично связан с социальным мотивом: мишенями акций могли быть не только уличённые в аморальности иерархи, но и любое духовенство, почитающее заповеди и лояльное власти (следовательно, «косное»). В то же время представители племенных меньшинств с языческими или колдовскими культами были желанными гостями протестных лагерей.

Активная включённость гендерного (феминистского и ЛГБТ) движения в протестную массу сочетается с нападками на политиков и публицистов, отстаивающих традиционную (основанную на заповедях авраамических религий) систему ценностей.

Мотив защиты окружающей среды присутствует даже в тех случаях, когда проекты, инициированные «режимом», служат созданию социальных благ (рабочие места, транспорт, обеспечение электроэнергией). Экологическая по риторике и антииндустриальная по существу протестная мотивация служит триггером саботажа инфраструктурных проектов в таких столь разных странах, как Великобритания (проект Второго транспортного коридора), Канада и США (нефтепровод Keystone XL), Италия (железная дорога Лион – Турин), Израиль (железная дорога Иерусалим — Эйлат, дублёр Суэцкого канала), Мьянма (Бирмано-китайский нефтепровод), Индия (Куданкуламская АЭС). Экологические лозунги часто сочетаются с защитой прав этносов и субкультур, традиционный быт которых «уничтожается» промышленным освоением территорий. Противопоставление локальных предрассудков общественным интересам подаётся как в левой (самоуправленческой), так и в правой (мелко-собственнической) идеологической упаковке.

Повсеместная претензия протестной массы к правительствам – ограничение доступа к информации или её сокрытие (цензура).

1.3. Новые революционные движения и истеблишмент

Взаимоотношения протестных движений с элитами проявляются как в целях, декларируемых демонстрантами, так и в их связях с политическими структурами. В одних странах Ближнего Востока «революционные аппетиты» ограничивались смещением правительств (Иордания, Марокко), в других свержение правителя сопровождалось демонтажом правящей партии и остракизмом (поношением) связанных с ней бизнес-элит, в третьих случаях преследовалась цель полного слома политико-экономической модели, с опорой на этнорегиональные и племенные субструктуры (Ливия, Сирия). К третьему варианту близки чаяния оппозиционных групп в среднеазиатских странах бывшего СССР с авторитарным правлением.

В странах Запада потенциал протестной массы усиливается неформальными связями с частью истеблишмента и вовлечением общественных структур и ассоциаций. Аналогичные связи мобилизуются новой оппозицией в Восточной Европе и реформированных по европейской модели странах бывшего СССР.

Общим предметом нападок становятся правоохранители – как отдельные службы (внутренняя разведка МВД в Египте) и как сословие в целом. В ответ силовые структуры в ряде стран мобилизуются, привлекая консервативные партии и СМИ и апеллируя к опыту усмирительных операций. Протестное движение, в свою очередь, перетягивает к себе силовиков, особенно пострадавших в ходе таких операций («Революционные офицеры» в Египте, «Ветераны за Occupy» в США, «Шоврим штика» в Израиле).

Вовлечение элит и контрэлит в информационно-психологическое противостояние создаёт внешнее впечатление «бесконтрольности» процесса: возникновение бренда Occupy в США и реальные полицейские меры, предпринимаемые против демонстрантов, воспринимаются не как политический театр, а как «всамделишный» революционный процесс, соблазняющий новые массы символикой и месседжами. Предположение о том, что в ведущих странах Запада возможна «внутренняя война», кажется нелепостью значительной части экспертного сообщества. Однако феномен «внутренней войны» не противоречит целеполаганию манипуляций глобального масштаба. Об этом свидетельствует следующее описание информационной войны, данное полковником Ричардом Шафранским (RAND Corp.): «Информационная война может быть частью сетевой войны ("кибервойны") или выступать в качестве самостоятельной формы ведения военных действий, а в качестве "противника" рассматривается любой объект, чьи действия противоречат достижению поставленных целей. За пределами своего государства это может быть "образ врага" или "не мы", а внутри – любой, кто противостоит или недостаточно поддерживает руководство ("лидера"), которое управляет средствами информационной войны. Если члены группы не поддерживают цели "лидера" в ходе противоборства (warfare), внутренняя информационная война (включающая пропаганду, ложь, террористические акты и слухи) может быть использована для их принуждения быть более лояльными по отношению к "лидеру" и его целям».

1.4. Новые революционные движения и СМИ

Освещение протестных движений в мировых СМИ также имеет определенные закономерности:

1) Формирование «лобби революций». Моральная поддержка массовых протестных движений в странах третьего мира в контексте критики «авторитарных режимов» наряду с сочувственным освещением массовых протестов и оправданием их разрушительных эксцессов обеспечивается: а) мэйнстримными изданиями со сложившейся леволиберальной репутацией (CNN в США, Guardian в Великобритании, La Repubblica в Италии, Haaretz в Израиле), б) новыми «прогрессивными» СМИ арабских стран – «Аль-Джазира» (Катар), «Аль-Масри аль-Юм» (Египет), а также СМИ, отстаивающими светский характер государства, – Hurriyet (Турция). Вместе с тем отдельная группа мейнстримных изданий (The Economist, Time, Huffington Post) становится трибуной для полемистов и экспертов, оценивающих «революции 2.0» как позитивный, «продемократический» процесс. Аналогичные пулы возникают в странах «перспективной трансформации» (включая Россию, Украину, Белоруссию, Казахстан) вокруг контрэлитных групп, вовлекая порталы и блоги культурной, экологической, гендерной, антикоррупционной направленности.

2) Зависимость от транснациональных фондов, квазигосударственных интеллектуальных центров, НПО и квази-НПО. Позиция ряда мэйнстримных печатных и сетевых СМИ выражает установки института, с которым существуют давние отношения партнерства: Foreign Affairs и New York Times – с Советом по международным отношениям (CFR), Journal of Democracy – c National Endowment for Democracy, веб-издания Центра за американский прогресс (ThinkProgress, ClimateProgress) – с Open Society Foundations.

3) Остракизм «охранителей». Консервативные, праволиберальные и праволибертарианские издания, не одобряющие протестные инициативы и их месседжи, становятся объектом порицания (как «пособников режима»), высмеивания или пародирования.

4) Участие журналистов в протестном движении при попустительстве издателей, вопреки международному праву и профессиональным хартиям. Журналист-жертва получает мощный карьерный лифт или (в случае смерти) идолизируется.

5) «Сетевой шлейф». Размножение блогов, транслирующих месседжи и бренды протестных движений, и одновременно пропагандирующих социальные сети и средства передачи текстовой и зрительной информации вместе с брендами их производителей.

6) Новый феномен, наблюдаемый с осени 2011 года – беспрецедентные конфликты в мэйнстримном медиа-сообществе, вовлекающие часть политической элиты в кампании травли «недостаточно лояльных» бизнес-групп (дело Мердока).

7) Еще один новый феномен – участие мэйнстримных СМИ в системных (не частных) разоблачениях военно-политических и разведывательных ведомств в контексте противостояния глобальных групп финансового влияния и представляющих их интересы параполитических структур.

2. Мировоззренческие источники и составные части

2.1. Анархизм

Термин «анархизм» звучит в современной риторике массовых протестов как позитивный ярлык, а ряд дружественных веб-ресурсов (в частности, IRevolution) считают должным просвещение адептов в области истории этого направления.

Предметом спора К. Маркса и М.А. Бакунина была идентификация революционного класса: в отличие от Маркса теоретик русского анархизма видел полезное активное начало не в наемных работниках крупной индустрии (пролетариате), а в босяках (люмпен-пролетариате, сословии вне закона).

Кредо состоит в отрицании любой иерархии, принуждения как такового, имущественных прав, семейных ценностей (апологетика свободной любви без ответственности перед потомством). Общественный идеал связан с демонтажем как любых институтов, так и достижений науки, культуры, богословия, и сводится к первобытнообщинным формам коллективной жизни в заведомо благоприятных природных или «тепличных» условиях.

Новейший анархизм воспроизводит тезисы идеологов прежних поколений в экстремальной форме. Так, российский портал OpenSpace.ru излагал императив абсолютной культурной революции в форме, предложенной супрематистом Казимиром Малевичем: он призывал советское правительство не защищать коллекции старого искусства, ибо их разрушение «откроет путь настоящему, живому искусству»: «Сжегши мертвеца, получаем один грамм порошку, следовательно, на одной аптечной полке могут поместиться тысячи кладбищ».

Практическое следование таким заветам можно было наблюдать при разграблении национальных музеев в Ираке, Киргизии, Ливии, Египте, Мали, осквернении святынь в Ливии и Сирии. В странах Запада и бывшего СССР флешмобы, перформансы, художественные инсталляции новейших анархистов по форме являются эпатажными (провокационными), по содержанию – смыслоразрушающими акциями: это не просто «пощечины общественному вкусу», а целенаправленный выбор сакральных объектов и способов их речевого и образного осквернения. Таким образом, достижение идеала осуществляется как через физическое разрушение, так и через использование художественных форм для деструкции религиозных смыслов (десакрализации).

Ещё один элемент, обычно эвфемистически обозначаемый как «антипрогибиционизм»[2], в протестной практике сводится к свободе употребления наркотиков. Анархическая по форме и культурному сопровождению революция 1968 года «захватывала улицу» уже после распространения синтетической культуры New Age с «плацдарма» в Калифорнии и с «экспериментальными площадками» в Мексике.

Средства отрешения от действительности, позаимствованные у первобытных народов, преподносятся как катализатор свободного творчества, но в массовом применении служат не для активизации творческого воображения, а для релаксирующей эйфории с обильными фантазиями, создающими трёхмерный параллельный мир. Грибной дурман уместно рассматривать в качестве прообраза виртуальных игровых пространств.

2.2. Пацифизм

Символ «пасифик», обычно ассоциируемый с наркокультурой, был логотипом кампании за ядерное разоружение (Campaign for Nuclear Disarmament), лондонской организации – предшественника американских «новых левых».

История «новых левых» умещается в период 1956-1968 гг. (подавление мятежей в Венгрии и ЧССР советскими войсками; военные кампании США в Корее и Вьетнаме). Центральная площадка в США – Калифорнийский университет (Беркли), где преподаёт выходец из Франкфуртской школы Герберт Маркузе (в 1943-1945 гг. — сотрудник Управления стратегических служб, в 1945-1951 гг. — руководитель европейского офиса госдепа США).

1956 год – также дата старта Пагуошского движения, которое, по оценке главного редактора Peace Magazine Метты Спенсер, сыграло ключевую роль в распаде СССР. Его возникновение – итог создания Конгресса за культурную свободу в противовес советскому Комитету защиты мира (1950), а также создания кампании за ядерное разоружение (1954). Все эти инициативы связаны с именем графа Бертрана Рассела, поныне пользующегося в отечественной литературе репутацией гуманиста, хотя он в конце 1940-х (до ядерного паритета) предлагал нанести по СССР ядерный удар[3].

Суть найденного Расселом подхода к советскому руководству и лично к Н.С. Хрущёву (то есть суть идеологической конвергенции, положенной в основу «просачивания в доверие») – подмена понятий: атеистический антиавторитаризм, выданный за гуманистический императив мирного сосуществования общественных систем. Суть приручения Франкфуртской школы госдепом США – другая подмена понятий: замена противопоставления монархии и республики в канун Первой мировой войны противопоставлением авторитаризма и демократии в середине ХХ века.

Роль личностно-личностного механизма манипуляции и роль подмены понятий как ключевого средства смыслового и информационно-психологического противоборства остаются неусвоенными историческими уроками этого периода.

2.3. Права этнических меньшинств

Первоисточник формулы «мир, где уважаются человеческие права меньшинств, а все прочие могут жить достойной жизнью» – устав Международного гуманистического и этического союза (IHEU), который в 1952 году учредил сэр Джулиан Хаксли, ранее (1937-1944 гг.) вице-президент Британского евгенического общества.

Центральной идеей Дж. Хаксли, как и всего дарвиновского направления естествоиспытателей, было сохранение исчезающих видов; как атеист, он экстраполировал подход к биологическому миру на человеческое общество. Однако права «всех прочих жить достойной жизнью» Хаксли не признавал, оправдывая избавление от «балласта» по социальному признаку: «Нижние слои населения размножаются слишком быстро. Следовательно, им не должен быть предоставлен слишком лёгкий доступ к лечению, отдыху, деторождению, а длительный срок безработицы должен быть основанием для стерилизации… Биология должна стать главным инструментом для научной социальной организации общества». Хотя этот британский аристократ рассматривал в качестве балласта не меньшинство, а большинство человечества, его воззрения и труды не табуированы, как тексты Гитлера.

Защита прав притесняемых этнических и конфессиональных меньшинств служила универсальным поводом для геополитических операций Британской империи на протяжении XIX века, в том числе в Индии, на Кавказе и Балканах, с поддержкой религиозных сект, сочетающих ревизию монотеистических религий с терроризмом.

Создание в США Комитета порабощённых народов (1959) совпадает по времени с выделением администрацией Д. Эйзенхауэра дополнительных средств на изучение проблемы народонаселения. Поддержка движений за права примитивных коренных народов (индигенизма) и пропаганда консервации (сохранения в дикости) архаических культур систематически осуществляется Всемирным фондом дикой природы (WWF), наследующим эту «озабоченность» от своего предшественника – Международного союза за консервацию природы (IUCN), который возглавлял тот же Джулиан Хаксли.

Уместно рассматривать в этом же контексте сецессионистское[4] проектирование Организации непредставленных народов (UNPO), созданной в 1991 г. по инициативе Михаэля ван Вальта ван ден Прага – личного секретаря Далай Ламы XIV. Участие в руководстве UNPO одновременно «правых» аристократов, потомков Габсбургов, и левых активистов-антипрогибиционистов закономерно как идеологически, так и экономически (непризнанные государства – традиционные узлы контрабанды, в том числе наркотиков).

Габсбурговская идея «Европы регионов» («Соединённых Штатов Европы») в постиндустриальный период утрачивает функцию раздела континента для удобства корпораций, зато созвучна целеполаганию разрушения ЕС как полюса многополярного мира. Организационное оружие, созданное для дезинтеграции СССР, Турции и в перспективе Китая, востребовано в период кризиса евро и центробежных тенденций в ЕС.

Предназначение такого сецессионизма видно по результату: вступившие в UNPO народы, добившись свободы от «диктаторов», как правило, не смогли создать состоятельных государств, а по уровню жизни представленный в ней Сомалиленд — пример предельной нищеты даже по меркам Африки. Соблазны самоопределения оборачиваются этноцидом, замалчиваемым мировым медиаофициозом (летом 2011 года число жертв межплеменного конфликта в Сомали на два порядка превышало жертвы с обеих сторон в Сирии, но это были «невидимые миру слезы»).

2.4. Гендерные права

Гендерное движение, с конца XIX века входящее составной частью в идеологию «европейских левых», получает стимул к развитию после Второй мировой войны. Непосредственное участие Б. Рассела и Дж. Хаксли в законодательном отстаивании прав сексуальных меньшинств рассматривается нами как наследие той же дарвиновской линии, ранее представленной Джереми Бентэмом и Фрэнсисом Плейсом. Фактически защита прав гомосексуалов, как и приоритет меньшинств над большинством, внесены в глобальный дискурс чиновниками имперского колониального аппарата (Дж. Бентэм, как и Т. Мальтус, работал в Британской Ост-Индской компании).

В США движение за права женщин первоначально было частью рабочего движения и не противоречило семейным ценностям. Постепенно гражданские права женщины перерождаются в право на самостоятельность от мужчины, притом преимущественно в так называемое «право на выбор», подразумевающее право на аборт. Установка pro-choice со времен «революции 1968 года» стано

comments powered by HyperComments