Принято считать, что в плеяде философов, так называемого, «русского духовного Ренессанса» рубежа ХIХ — ХХ веков, может быть, за исключением, Ивана Ильина, не сложилось философов-государственников, патриотов-почвенников, радетелей за судьбу народа, как например, Хомяков или Иван Аксаков. В значительной степени это мнение вполне обосновано, если учесть, что многие представители этого духовного Ренессанса оказались под влиянием западного модернизма, говорили о необходимости не только институционального, но и догматического реформирования церкви, об исповедании, по выражению Мережковского, «Третьего Завета». При этом народная культура была для них не чем-то первородным, исконно своим, а воспринималась как чужеродная экзотика, существовавшая в беспредельно далеком мире. Подобное состояние можно определить словами все того же Ивана Аксакова как «отчужденность интеллигенции от народной стихии».

Особняком в ряду философов духовного Ренессанса стоит о. Павел Флоренский. В пользу его погруженности в народную жизнь, деятельного участия в ней говорит целый ряд эпизодов биографии философа и священника. Во-первых, его постоянное радение о сбережении национальной культуры: промыслов, диалектного языка, фольклора. В 1905 году в предисловии к собранию частушек Костромской губернии Нерехтского уезда Флоренский писал: «…есть причины торопиться с изучением нашего быта. Железные дороги, фабрики, технические усовершенствования, освободительные идеи и газетчина — эти факторы являются гнилостными микроорганизмами, все ускореннее разлагающими быт. Возможно, что лет через 10-15 не останется и следа от многих из бесценных сокровищ фольклора, которыми владеет наша Родина. Пока можно еще, пока есть время, надо сохранить, что успеем».

Во-вторых, когда в 1915 году, по инициативе Великой княгини Елизаветы Федоровны, был снаряжен «военно-санитарный поезд № 234 имени Черниговского дворянства при Общедворянской организации помощи больным и раненым воинам», о. Павел был командирован в его составе «для исполнения пастырских обязанностей», и одновременно – в качестве санитара.

В-третьих, в пору Гражданской войны, неоднократно имея возможность эмигрировать, Флоренский осознано остался в родном отечестве, стараясь делать все для сохранения культуры. Именно его радениями и подвигами удалось сберечь главу преподобного Сергия Радонежского и спасти ризницу Троице-Сергиевой лавры от разорения.

Ряд подобных примеров радения Флоренским за русский народ и его наследие можно продолжить, но важно подчеркнуть, что подобное радение всегда было связано со сбережением Отечества, его прошлого и настоящего.

В философском наследии о. Павла (по крайней мере в опубликованном) мы не встретим обстоятельной, монографической работы, посвященной феномену государства. Но при этом утверждать, что Флоренский был аполитичен, верно лишь от части. Да, в юности он избежал влияния различных политических учений, как не избежали увлечения легальным марксизмом Бердяев и о. Сергий Булгаков. Хотя с другой стороны – Флоренский, пожалуй, единственный философ своего поколения, который впервые был арестован еще в царской России. Это произошло в 1906 году, когда о. Павел с амвона произнес проповедь «Вопль крови» о необходимости отмены смертной казни, поводом к чему послужил расстрел лейтенанта Шмидта.

Единственной работой общественно-политического характера, в которой Флоренский последовательно высказал свои суждения о принципах государственного устройства стал тракт 1933 года «Предполагаемое государственное устройство в будущем». Особенность этого сочинения в том, что написано оно было Флоренским уже в заключении. В ходе следствия ему предложили обстоятельно изложить свои взгляды на то, каким должно быть государственное устройство. Тот факт, что трактат писался уже после очной ставки о. Павла с Гидуляновым, который проходил с ним по общему делу, позволяет флоренсковедам утверждать, что автор изложил в нем свою точку объективно, не испытывая давления со стороны следователей, о чем свидетельствует и характерный для о. Павла идиостиль, выдержанный в трактате.

В сочинении затронут целый комплекс проблем, касающихся феномена государства. Флоренский говорит об управленческом аппарате, образовании и воспитании, религиозных организациях, сельском хозяйстве, добывающей и перерабатывающей промышленности, финансовой системе и торговле, кадровой политике, научных исследованиях, здравоохранении, быте, внешней и внутренней политике.

Само государство позиционируется о. Павлом как нечто «целое, охватывающее своей организацией […] всю совокупность людей».  При этом говорится о примате государства над личностью, о первостепенности коллективного интереса относительно личного, о необходимости: «направлять целое к задачам, неактуальным индивидуальному интересу, стоящим выше и делающим историю».

Феноменология государства, по Флоренскому, заключается в том, что при его монолитности, подчиненности одной общей сверхзадаче, сохраняется все многообразие составляющих его элементов: «Государство должно быть столь же монолитным целым [в своем] основном строении, как и многообразно, богато полнотою различных интересов, различных темпераментов, различных подходов к жизни со стороны различных отдельных лиц и групп. Только этим богатством индивидуальных, групповых, массовых проявлений живо государство. Мудрость государственного управления — не в истреблении тех или других данностей и даже не в подавлении их, а в умелом направлении, так чтобы своеобразия и противоречия давали в целом государственной жизни [нужный] эффект».

Подобный ансамблевый принцип государства, при котором самобытность каждого подчеркивает самобытность всех остальных, относится прежде всего к гармонизации национальных культур: «Индивидуализация языка, экономики, быта, просвещения, искусства, религии [каких-либо] меньшинств рассматривается не как печальная необходимость или временная тактическая мера, но как положительная ценность в государственной жизни. Подобно тому, как разнообразие культур в сельском хозяйстве дает возможности интенсивного хозяйства, так и многообразие народных культур дает возможность государству иметь такое богатство характеров, интересов жизни […] экономических преимуществ, которого не может быть при монотонном однообразном населении. Очень скучно, когда и в Керчи, среди греческих развалин, и в Мариуполе, овеянном воспоминаниями о Пушкине, и по Черноморскому побережью, и в Тифлисе и даже на нагорьях Чиатур, везде видишь, «нигде кроме, как в Моссельпроме». Но это не только скучно, но и симптоматично: всякий район должен творить свои ценности, нужные всему государству. И нивелировать эти возможности значит лишать великое государство смысла его существования, тогда нет великого: оно становится лишь большим».

Такое государство становится наднациональным единством имперского типа, куда, наряду с языком и темпераментом, литературой и искусством, обычаями и верованиями, каждый народ привносит особенности климата и природных ресурсов, типов хозяйствования и промыслов.

И для того, чтобы привести к монолиту подобную разнородную субстанцию, необходим подлинный лидер, способный к прозрениям и проявлению исторической воли: «Требуется лицо, обладающее интуицией будущей культуры, лицо пророческого [склада]. Это лицо, на основании своей интуиции, пусть и смутной, должно ковать общество. Ему нет необходимости быть ни гениально умным, ни нравственно возвышаться над всеми, но необходимой […] гениальная воля, — воля, которая стихийно, может быть даже не понимая всего, что она делает, стремится к цели, еще не обозначившейся в истории».

Эти ключевые выкладки из трактата убеждают в том, что Флоренский, по крайней мере на зрелом этапе своего творчества, был не просто государственником, а сторонником конкретного государственного типа – Империи.

Но так как основной корпус работ о. Павла носит онтологический характер, будет интересным остановится именно на философском понимании империи, на особой империософии Флоренского, которая вычленяется из ряда его статей, монографий и писем.

Первое, на чем сосредоточимся – это пространственно-временная феноменология империи. Рассуждая об особенностях пространства древнерусской иконы, Флоренский обратил внимание на то, что в ней, в противоположность линейной перспективе светской живописи, предметы расположены по принципу «чем дальше в нем нечто, тем больше, и чем ближе, — тем меньше». Флоренский назвал эту особенность «обратной перспективой», когда созерцая икону или фреску, мы начинаем «ощущать полную свою несоизмеримость с пространством фрески. Мы не втягиваемся в это пространство; мало того, оно нас выталкивает на себя». Важно, что в данном случае мы имеем дело не просто со способом организации духовного пространства на плоскости, а со средневековым мировидением наших предков, с их «своеобразным охватом мира», духовным зраком, когда ты не выпячиваешь себя в мир, а концентрируешь его на себе, гармонизируешь его в себе. Именно такое мировидение передалось нам по наследству, и, видимо, из него произрастает наше извечная идея и стремление к собиранию русских земель, к их имперской концентрации.

Имперское время Флоренского соотносимо с его философией рода, согласно которой каждый индивид мыслит себя не обособленной единицей, а связующим звеном между предками и потомками. В завещании своим детям Флоренский писал: «Не забывайте рода своего, прошлого своего, изучайте своих дедов и прадедов, работайте над закреплением их памяти. Старайтесь записывать все, что можете, о прошлом рода, семьи, дома, обстановки, вещей, книг и т.д. Старайтесь собирать портреты, автографы, письма, сочинения печатные и рукописные всех тех, кто имел отношение к семье, к роду, знакомых, родных, друзей. Пусть вся история рода будет закреплена в вашем доме и пусть все около вас будет напитано воспоминаниями, так чтобы ничего не было мертвого, вещнаго, неодухотворенного».

Таково родовое измерение времени, которое зиждется на кровном родстве. Но есть и иное родство – духовное, когда членами семьи становятся поэты и писатели, книги которых хранятся в семейной библиотеке. Или еще более высокая степень родства – родство соборное, преодолевающее время в молитве, читаемой из века в век: «В храме поют «Христос воскресе!». Этот гимн, точь-в-точь теми же словами и в той же мелодии, поют сейчас по всем храмам, церквам и часовням России. Точь-в-точь так же пели его наши далекие предки; благочестивый царь Алексей Михайлович, Александр Невский с своей дружиной слушали и повторяли те же слова. Мало того, в темных римских катакомбах при свете масляных медных и глиняных светильников первые христиане пели ту же песнь». Таково духовное время империи.

Второй аспект имперской феноменологии Флоренского состоит в том, что наше мировоззрение сформировали три основополагающие силы: «греческая вера, принесенная нам монахами и священниками Византии, славянское язычество, которое встретило эту новую веру, и русский народный характер, который по-своему принял византийское православие и переработал его в своем духе».

Из «греческой веры» на нашей почве произросла идея монархии, помазанника Божия, идея богоизбранности и богоданности власти: «Вера в царское самодержавие, мистическое к нему отношение — это один из непременных элементов православия, и поэтому изменения в способах управления страной наносят православию новый удар». Отсюда необходимость единоличного правителя является не просто традиционно предпочтительной, а духовно необходимой.

«Славянское язычество» сформировало особое сакральное отношение к природе, одушевило ее, напитало наш фольклор многоликими поэтическими образами. Именно природа определила наше отношение к жизни и смерти как к чему-то цикличному, подобному сельскохозяйственному годовому кругу с умиранием и рождением зерна.

«Русский народный характер» сложился под влиянием труда и климата. И тот, и другой всегда требуют собранности, сосредоточенности и максимальных усилий – физических, интеллектуальных душевных.

Так, казалось бы, три взаимоисключающих явления – «греческая вера», «славянское язычество» и «русский народный характер» — стали опорными столпами в созидании империи.

Воплощением идеального русского бытия, разворачивающегося во времени и пространстве, в представлении Флоренского стала Троице-Сергиева лавра: «…здесь, в Лавре именно, хотя и непонятно как, слагается то, что в высшем смысле должно называться общественным мнением, здесь рождаются приговоры истории, здесь осуществляется всенародный и, вместе, абсолютный суд над всеми сторонами русской жизни. Это — то всесторонне жизненное единство Лавры, как микрокосма и микроистории, как своего рода конспекта бытия нашей Родины».

Именно Троице-Сергиева лавра явила собой преемственность Киевской и Московской империи. Женственное начало первой, выраженное в Софии Премудрости Божией, и мужественное начало второй, воплощенное в пресвятой Троице, спаялись в единый монолит империи, для которой нет исторических провалов: «Киевская Русь, как время первообразования народа, как сплетение самых тканей народности, раскрывается под знаком идеи о божественной Восприимчивости мира, тогда как Руси Московской и Петербургской, как веку оформления народа в государство, маячит преимущественно другая идея, о воплощающемся, превыше — мирном Начале ценности. Женственная восприимчивость жизни в Киевской Руси находит себе догматический и художественный символ Софии Премудрости, Художницы Небесной. Мужественное оформление жизни в Руси Московско-Петербургской выкристаллизовывается в догматический и художественный символ Пресвятой Троицы. Родоначальники двух основных пластов русской истории — Киевского и Московского, вместе с тем, суть величайшие провозвестники этих двух основных идей русского духа».

Подобно тому, как Софийский собор в Киеве и икона Пресвятой Троицы преподобного Андрея Рублева, скрепили имперское время, скрепил его и Троицкий собор, ставший переходом от Московского царства к Петровской империи: «…неоспоримо мировое первенство лаврского собора Пресвятой Троицы. Начало западно-европейской самостоятельности в Петербургский период России опять ознаменовано построением Троицкого собора. Этим Петр Великий установил духовную связанность Санкт-Петербурга и Москвы».

Пребывая близ лавры, на Маковце, о. Павел особенно любил ночную пору: «Выйдешь безлунной ночью в сад. Потянутся в душу щупальцы деревьев: трогают лицо, нет преград ничему, во все поры существа всасывается тайна мира. Мягкая, почти липкая тьма мажется по телу, по рукам, по лицу, по глазам и огустевает, словно осаждается на тебе, и ты – уж почти не ты, мир – почти не мир, но все – ты, и ты – все. Точнее сказать, нет очерченной границы между мной и не-мной. В корнях бытия – единство, на вершинах – разъединение. Это единство особенно чувствуется, когда идешь по сельской дороге безлунною-беззвездною летнею ночью. Движешься – прорезываешь густую смолу, а расширившиеся, вросшие друг в друга вещи так и мажут по щекам, по лбу. Первооснова сущего открыла недра свои, и не знаешь – к чему нужна личность».

Что прозревал он тогда, преодолевая преграды и познавая тайну мира? Быть может, ему являлись все грядущие испытания на Забайкалье и в Соловках, открывался неминуемый расстрел. А может быть, он видел в Божественном сиянии и славе великую Империю, за которую и пошел на крест.

Михаил Кильдяшов
Кильдяшов Михаил Александрович (р. 1986) — русский поэт, публицист, литературный критик. Кандидат филологических наук. Секретарь Союза писателей России, член Общественной палаты Оренбургской области, председатель Оренбургского регионального отделения Изборского клуба. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments