Однажды в духовной семинарии мне поставили в расписание факультативное занятие. Можно было отвлечься от строгих правил языка, от суровой грамматики и поделиться со студентами чем-то сокровенным — тем, что когда-то для себя открыл и о чём теперь непрестанно размышляешь.

Я принёс с собой книгу очерков Михаила Чванова и предложил семинаристам вместе почитать её. Теми голосами, которыми я привык слушать псалмы и акафисты, зазвучали слова писателя. Они были настолько мелодичны, размерены, весомы, что, казалось, автор пишет не просто на русском, а на каком-то особом языке, который был понятен всем славянам в ту пору, когда они ещё оставались едины, когда ещё не разошлись на восток, юг и запад: «В нас всё меньше внутреннего устроения, его нам упорно пытаются заменить чужим, с которым мы перестаём быть русскими людьми. Искать Икону нужно, прежде всего, в себе. И чем больше людей найдёт Её в себе, тем скорее Она вернётся…» — читали мы о Табынской иконе Божьей Матери.

«Понятие «русский» — не понятие крови, тем более что в нашей крови чего только не намешано, а отношение к Отечеству. Великая русская семья — пример тому», — читали мы об Аксаковых.

«У всякого человека есть совесть, только у одних она спит или убита, у других — она объёмнее человека, в котором зародилась или которого для особой цели выбрал Бог, или наказал ею, потому что нелегко с ней жить, потому что она становится совестью и тех, в которых она чуть теплится», — читали мы о Валентине Распутине.

Эти слова и это чтение породили одновременность всего: не было ни прошлого, ни настоящего, ни грядущего. Время не тянулось и не летело. Ты не томился в ожидании и никуда не спешил. Времени просто не существовало. Ничего не старело, не ветшало, всё было нетленно.

Подобное я раньше переживал только в храме на молитве и в уфимском доме-музее С. Т. Аксакова, охранителем которого стал Михаил Чванов. Я люблю ходить с ним по комнатам музея и каждый раз примечать что-то новое, — то, что, может быть, проглядел, упустил, не осмыслил прежде. Здесь соединились все спасительные смыслы нашей жизни: семья, труд, слово, природа, память, вера. Здесь будто перечитываешь «Семейную хронику», «Детские годы Багрова-внука», сказку ключницы Пелагеи.

Порой кажется, что Михаил Андреевич заведёт тебя в потаённую комнату, доступную немногим, отдёрнет плотную завесу — и всё кругом озарится неземным сиянием. То ли негасимая свеча, то ли перо светоносной птицы, то ли алый закат самого долгого летнего дня. Глаза немного привыкнут к сиянию, присмотришься и разглядишь Аленький цветочек. Тот самый, что обращает страх в любовь, отчаяние — в надежду, ночь — в утро. Корни его не уходят в землю: они переплетаются с корнями слов, с древними преданиями, с голосами сказительниц. Бутон его — раскрывшаяся тайна, свидетельство о мире, где одолены горе и смерть.

Охранитель музея, как родниковую воду, пригоршней зачерпнёт это сияние, перельёт в твою ладонь и скажет: «Неси в свой дом, неси в свой край — умножай свет». И ты понесёшь, как Пасхальный огонь, укрывая от буйных ветров и недобрых глаз. Чванов раздаст этот родниковый свет по всей России, подарит его белорусам, сербам, болгарам, сирийцам. Соберёт огромную семью Аленького цветочка, для которой и целой Евразии будет мало.

«Евразийство — это Аксаковы», — скажет Чванов. Не география, не история, не этнология, а «любовь русского народа к всечеловечеству». Это мечта о всеобщем благоденствии, единая историческая память обо всём благом, созидательном, об ответственности друг за друга. Мечта воплотилась в Аксаковском празднике, что несколько десятилетий проводит Чванов в Уфе, куда съезжаются «вси языцы». Писатели и актёры, учителя и библиотекари, производственники и военные — все приходят с державным делом в Аксаковские места, приходят, как под Покров Богородицы.

Её Табынскую икону Чванов много лет ищет на разных путях и перепутьях. Он изучил каждый шаг войска атамана Дутова, унёсшего с собой святыню, не упустил ни одного свидетельства, ни одного воспоминания, ни одного пророчества об иконе. Но без воли Божьей, без чуда все усилия человеческие бесплодны. Может быть, однажды в дивном сне, Чванов, как лампаду, поднесёт к иконе Аленький цветочек — тёмный лик озарится, и небесные очи Богородицы подскажут тот храм или тот дом, где хранится «всего мира Надежда и Утешение».

Семинаристы читали книгу, а я представлял себе крестный ход, в котором Михаил Чванов несёт Табынскую икону Божьей Матери, а помогают ему те, чьи озарённые лица так напоминают Вячеслава Клыкова и Валентина Распутина, Павла Флоренского и Владимира Даля, отца и сыновей Аксаковых. Они проносят икону над коленопреклонённой, молящейся евразийской семьёй.

ИсточникЗавтра
Михаил Кильдяшов
Кильдяшов Михаил Александрович (р. 1986) — русский поэт, публицист, литературный критик. Кандидат филологических наук. Секретарь Союза писателей России, член Общественной палаты Оренбургской области, председатель Оренбургского регионального отделения Изборского клуба. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments