…— Александр Андреевич, как и где вы сами встретили именно 24 февраля 2022-го?
— Я в возрасте 87 лет встретил этот день дома, на теплом диване, глядя на голубой экран… Видя, как на нем возник президент, и как его скупые, жесткие, железные, может быть, такие жестяные слова возвестили о начале новой русской эры.
— Почему вы говорите об этом как о новой русской эре? Что вы в это вкладываете?
— Начало этой военной операции, этой войны изменило русло русской истории и направило ее в новое русло.
В русло, о котором еще не помышляли, может быть, за год или за полтора до этого.
Это русло связано с мучительным, великим, неизбежным, серьезным, кровавым и восхитительным русским восхождением… От великих потрясений, в которые нас опрокидывает каждый раз наша матушка-история, к величию.
И это величие мы добываем сегодня в непосильных трудах — на оборонных заводах и в окопах Донбасса.
И это русло русской истории изменило весь мир.
Оно изменило Европу, оно сломало хребет Евросоюзу и НАТО.
По существу, это движение наших войск тогда, четыре года назад, оно породило Трампа.
Трамп является не более чем функцией нашего этого русского восхождения, нашего русского отпора. Он является эхом этого. Поэтому, повторяю, начало этой военной операции – событие мировое и событие великой русской истории.
— А если бы не началась Специальная военная операция, смогла бы наша страна, смогла бы Россия выжить?
— А если бы не произошла чудовищная перестройка, если бы не произошел чудовищный Беловежский сговор, когда от России отсекли самые плодородные земли, самые братские и драгоценные народы, лишили нас огромных пространств в Средней Азии, на Кавказе, лишили нас оборонного пояса в Европе, лишили нас таких братских народов, как белорусы и украинцы, отсекли их от России, смогли бы мы выжить? Мы выжили. Но выживают подранки, выживают калеки. И мы в это время, после этой катастрофы, были в плену, мы были в концлагере, над нами было страшное иго. И мы это иго, начиная, может, с самого начала 90-х годов, стали мучительно преодолевать, через драму, через восстание. Через восстание 1993 года в Москве, через восстание, связанное с присоединением Крыма, через восстание на Донбассе. И все, что сейчас происходит, это продолжение этого великого похода, тяжелого и мучительного. Это продолжение нашего восстания, сбрасывающего с России это чудовищное иго, навалившееся на нас в 1991 году.
— Вы говорите, что мы были в плену. У многих есть ощущение, что если мы и были в плену, то, прежде всего, у собственных иллюзий. И это восстание – это как будто бы восстание, борьба с самими собой. Или вы как-то иначе на это смотрите?
— Я смотрю, когда мы были в иллюзиях, я говорю: неужели я, Проханов, был в иллюзии? Неужели мои друзья, которые погибали на баррикадах Дома Советов, были в иллюзии? Никто не был в иллюзии. Мы сражались с самого первого дня Беловежского сговора. Мы сражались в ночь, когда войска Язова вышли из Москвы, и русские писатели собрались в своем дворце на Комсомольском проспекте, забаррикадировались, пели песни, молились, пили водку, и мы сражались с либералами. Никаких иллюзий не было. Мы сражались. И то, что Россия в конце концов, Россия, наполненная предателями, изменниками, трусами, которые не вышли на защиту своей Родины в 1991 году, практически никто не вышел, кроме русских писателей, что эта огромная громада России, изувеченная, изрезанная, лишенная своих великих пространств, она все-таки сдвинулась с места и пошла в атаку, в наступление, — это результат того, что никаких иллюзий не было. Никаких иллюзий не было. С самого первого момента мы начали сражаться и продолжаем этот бой.
— Перед 2022 годом был еще 2014 год. Вы тоже называете это как отдельную веху, имеется в виду возвращение Крыма в состав Российской Федерации. И здесь по значению 2022 года, если бы все произошло примерно так же, как в Крыму, если бы все произошло скоротечно, если бы в течение двух недель это случилось, то, что происходило, то, что происходит с нами сейчас, это было бы как-то иначе уже и воспринималось бы нами иначе и миром?
— Нет, ну что гадать. А если мне сейчас было 15 лет? А если бы по существу победил Гитлер в 1945 году, а не Сталин?
Бессмысленно сейчас об этом говорить. Просто хочу сказать, что то, что произошло в Крыму тогда, это было началом того, что происходит сегодня на Донбассе. Потому что я помню, у меня было свидание с президентом Путиным сразу после его крымской речи. Я видел, как он взволнован, как он внутренне потрясен, как он внутренне напряжен. Потому что он понимал, что присоединение Крыма сулит все эти наезды…
И враг, конечно, не простит нам возвращение Донбасса. И все, что сейчас происходит, оно прогнозировалось. Любой мало-мальски прозорливый человек, я не говорю о президенте, я не говорю о разведке, я не говорю о наших глубинных аналитиках, подозревали этот конфликт. Потому что восстание, которое мы поднимали, оно не могло остановиться на полпути. Оно не могло остановиться на победе во второй чеченской войне. Это восстание продолжается и будет длиться. Это бессмысленно — говорить о том, что было бы. Надо говорить о том, что будет, и как сделать так, чтобы наше восстание кончилось окончательной русской победой. Вот о чем есть смысл говорить, а не гадать на кофейный гуще.
— А что такое русская победа? Мы восстали и идем к какой-то цели. А цель конечную вы какую видите?
— У России нет конечной цели, если говорить о пространствах или говорить об укладах. Русская идея, русская мечта — это русская бессмертие. Русское величие, как его понимали наши самые давние, древние, языческие пращуры. Это бессмертие. Как его понимали отцы нашей Православной церкви, как его понимали старец Филофей и великие наши патриархи. Это идея бессмертия. Так же, как понимали его глубинные, мистически чувствующие мир большевики, сталинисты. православные сталинисты, это идея русского бессмертия. И сегодняшняя Россия, ее венец, венец ее усилий, венец ее стремлений исторических, это не скоростные железные дороги, это не теплые туалеты, это не победа над аварийным жильем. Это создание народа, который не умирает. Это создание России, которая больше не будет опрокидываться навзничь каждые там 50 или 300 лет и начинать все сначала. Россия больше не будет впадать в великие потрясения, а ее стремление к величию будет бесконечным. А венец этого величия – это бессмертие.
— Выходит, что есть у восстания начало, нет у восстания конца. Примерно так.
— Если хотите сказать, что у совершенства нет конца.
— Если сравнить Россию 2021 года и 2026-го, нынешнего, какие бы главные отличия вы назвали?
— Я говорю, что в России появилась новая порода людей, готовых идти сражаться и умирать за Родину. Потому что в 1991 году, когда случилась беда, практически не было людей, готовых погибать за Родину. И страна, которая не имеет героев, готовых сражаться и погибать за Родину, обречена на смерть, на крах. Сегодня у России появились люди, готовые сражаться и даже умирать за Родину. И поэтому Родина сегодняшняя наша в этом смысле вся окровавлена, она вся улита слезами и она вся в Золотых звездах Героев.
Сегодня Россия — это страна героев. Эта новизна сделала необратимыми такие процессы, как возвращение к русским святыням, к русским ценностям, крусской красоте, к русскому величию, к русским смыслам. И вся русофобия, вся это ненависть, вся тьма, вся мгла, которая сейчас над Россией вьется, это результат нашего восстания, нашей Победы и нашей неодолимости.
— Мгла — вы имеете в виду внешние силы? Вы имеете в виду наш внутренний какой-то уклад?
— Я, конечно, под мглой, прежде всего, подразумеваю огромный гигантский мировой массив, который навис над Россией, как страшные глыбы, готовые ее задавить, задушить, взрывать ее нефтепроводы, бомбить ее города, расстреливать ее население…
— Есть ли шанс, на ваш взгляд, вырвать Украину из лап тьмы? Или это уже отрезанный, оторванный ломоть, который не спасти никак?
— Нет, если сейчас мы отступим и уйдем туда только в Крым, то, конечно, это будет абсолютная тьма. Если мы продолжим наше движение, если переговоры, которые будут проводиться, будут проведены, они будут сделаны на выгодных для России условиях, я даже не говорю о землях, о территориях, я говорю о режиме, который там установят, если это будет не такой чудовищный режим Зеленского, то мы сможем, конечно, создать благоприятную для нас среду.
Если мы этого не сделаем, то мы будем находиться в абсолютно гибельной ситуации. Потому что остатки Украины, без Донбасса, будут так рафинированы Западом, они будут так отстроены, они будут так вооружены, их превратят в такой мощнейший плацдарм, не только военный, но и культурологический, и духовный, и культурный плацдарм антирусский, что это будет колоссальной угрозой для России. У нас должно хватить сил, чтобы этого не допустить.
— Вы Украину в каких границах в этот момент рассматриваете?
— В момент, когда я с вами разговариваю, я разговариваю сейчас в границах линии фронта.
— В перспективе, вы считаете Украиной все до Львова? Или считаете, что некоторые земли нам в принципе здесь и не нужны?
— Я советский человек. Я знаю, что такое Советский Союз. Я знаю, чем была Украина в составе Советского Союза. Я знаю, как мне говорили, что Советскому Союзу не нужна Средняя Азия, что ей не нужен Казахстан, что можно пренебречь русским населением Казахстана. И в Украине можно оставить себе Донбасс, а Львов отдать туда. Давайте оставим там Львов, Львов возьмет Польша. А Польша отдаст свою Силезию немцам? А если Польша отдаст Силезию немцам, не превратится ли сегодняшняя еще и дохлая Германия в Четвертый рейх? Не придется ли этому Четвертому рейху противодействовать нам в Прибалтике? Это все взаимосвязанные вещи.
Что там гадать на кофейной гуще? Я, как дилетант, не как политик, как человек, не имеющий ни воздушных армий, ни разведки, а как художник, конечно, я мечтаю о той Украине, по которой я двигался, и меня встречали по-братски и во Львове, и в Николаеве, и в Херсоне, где видел друзей и братьев, и это были не мнимые друзья и братья.
…— Мы помним рассуждения до 2022 года о том, что есть мы и они. Условно, есть элиты, которые где-то у себя за высокими заборами обитают, в своем мире. И есть остальные, условно, граждане Российской Федерации. Есть еще компрадорская буржуазия, о которой тоже любили вспоминать, когда они вывозили капиталы куда-то на Запад. А после 2022 года это разделение осталось? Или в какой-то степени мы все стали одним единым целым?
— Нет, оно не просто осталось, оно усилилось. Потому что к моменту начала этой операции сегодня самым важным и острым моментом является справедливость. И люди, которые там воюют, они хотят, чтобы воевала вместе с ними вся страна. Чтобы воевали вместе с ними большие города, салоны, богатые, успешные люди. Потому что одни садятся в джакузи, а другие садятся в окопы…
И это разделение осталось, стало еще болезненнее. И после завершения этой войны с этим разделением придется что-то делать. Потому что люди, которые вернутся с войны, они не простят это разделения.
— Некоторые политики все же успели отметиться на фронте. Сейчас внимание какое-то уделяется особенное тем, кто прошел Специальную военную операцию, и их пытаются выдвигать, в том числе в управленцы. Вы за этот процесс, или как-то иначе это должно происходить?
— Нет, это будет происходить по-разному. Во-первых, эта несправедливость, это неравенство должно быть заявлено, оно должно быть обнародовано. И люди, которые прикрываются патриотическими формулами, лозунгами и даже инициативами патриотическими, но остаются здесь, в джакузи, они должны быть подвергнуты остракизму общественному. А те, кто вернутся с этой войны, дай Бог, чтобы как можно больше людей вернулись с этой войны, они будут спрашивать у тех, кто оставался здесь в это время, чем они здесь занимались. Строили ли они танки в три смены на «Уралвагонзаводе», собирали ли они конвои,полные продовольствия или деталей для дронов. Или они в это время кайфовали на своих буржуазных тусовках, на своих вечеринках или наживались на военных поставках, на воровстве. Этот спрос будет сделан.
— То есть это и есть та самая тьма внутри? Тут даже слушатели интересуются: у внутренней тьмы есть ФИО? Есть ли у нее имя? Или это все-таки Запад как монолитная сила тьмы.
— Нет, нет. Посмотрите, что произошло в 1991 году. Огромное количество людей не защитило страну. А когда эта великая страна пала, в 90-е годы люди не замечали, что гибнет великая цивилизация, погибают заводы, исчезает потенциал развития. И веселились, куражились, получали должности, входили в политику, получали достояние, успешное достояние. И на костях гибнущей цивилизации советской сложился целый класс, целый уклад. Возникла целая философия преуспевания, гедонизма, стяжательства. И эти люди по-прежнему здесь, они выросли за это время, они получили должности, они стали министрами, вошли в депутатский корпус, они стали судьями. И это бесчеловечное растление, которое их тогда поразило, оно в них по-прежнему живет, оно с трудом преодолевается. Поэтому мгла, о которой я говорю, она здесь, и с этой мглой должно сражаться. И должен с ней сражаться, мне кажется, в первую голову не ФСБшник и не добродетельный депутат, с этой тьмой должны сражаться духовидцы, священники и художники.
* * *
— За время военной операции мне, как писателю, было очень важно коснуться этого огня, этого пламени. Когда началась операция, из меня хлынул поток стихов, поток стихов-репортажей, где я, не побывав на этой войне, тем не менее, получал оттуда, с войны каким-то мистическим образом достоверные сведения об операции, о штурмах высоток, об отпевании погибших, о молитвах, о сражениях…
