Поэт входит в мир, словно младенец, впервые сам переступивший порог храма. Ничего ему здесь ещё не знакомо, но отчего-то всё родное, будто кто-то очень ждал этих робких шагов и теперь, подобно старцу Симеону, облегчённо вздохнул — то ли читатель, жаждущий нового слова, то ли старший брат по перу, «измаявшийся немотой» в тоске по литературной смене.

Так вошла в поэтический мир Татьяна Глушкова. Среди ясного дня по белой улице: жизнь распахнулась перед душой, и душа распахнулась перед жизнью. Подмигнуло «медовое око солнца» и одарило сладким светом. В озорном младенчестве коснулась босых стоп зелёная трава. Явилось, как таинство, «святое чудо щедрости хлебов».

В таком добром мире ни к чему не страшно повернуться спиной, ведь «за холмом, за лесом, за плечом — великая Россия» — твоя радетельница со всем сонмом святых «Повести временных лет». За плечом — София Киевская, что несёт весть о Законе и Благодати. За плечом — «золотой голосок», наполняющий твой язык «соловьиной тайной», тем сладкозвучием, которое неведомо человеческой речи, которое преображает и формы, и смыслы.

Соловей-словей навеет слова, способные вместить небо — и впервые придут стихи. Они — нежданные и незваные — нахлынут, как слёзы, не от печали, а от восторга, оттого, что невыразимое вдруг нашло выражение.

И кажется, ликование будет бесконечным, мир будет рождать всё новую и новую невыразимость, а вместе с ней — новые стихи. Но в поэзию приходит «смутновременье». Одолевает тяжкой болезнью, как жар, как бред, и в этом мутном бреду перед глазами встаёт враг. Им поругано «младенчество травы», выжжены щедрые хлеба, затоптан цветущий подорожник, что «седым копьём почти касался неба». Отныне медовое солнце изливает полынную горечь, а соловьиную трель родного языка заглушает пёсий лай и волчий вой немецкой речи.

Война погонит с отеческой земли, как с чистой страницы, где должны были появиться стихи, зальёт белизну листа кроваво-красным, застит туманно-серым и дымно-чёрным. На обугленной странице родной земли останется лишь узкая полоска светлых полей, на которой надо будет написать всё самое сокровенное:

А я закрою тихие глаза 

и вдруг дойду до затаённой сути, 

во мне зашевелятся голоса, 

во мне забродят сумрачные судьбы. 

По этой узкой полоске черновика предстоит отступать на Восток. И важно будет унести в ветхой котомке драгоценные «лепестки лоскутной речи», подобрать их как можно больше в поговорках «деревенских, голосистых баб», оставить незаконченные стихи засечками на деревьях, чтобы потом по этим зарубкам вернуться домой, где трудно будет что-то различить среди разрухи и пепелища. Надо будет спасти из горящего русского леса соловья, опалённого и напуганного, спрятать его за пазухой до той поры, пока оглушённый мир вновь не обретёт слух. Надо будет как можно туже вплести в русский язык «поющую и плачущую мову», укрепить Русь славянством, так ненавистным врагу.

Война вступит в поединок с «бессмертной жизнью», со всеми нашими веками, с нашей ратной памятью. Всюду врагу будут видеться «нечуждые гробы», битые нами ливонцы и шведы. Свои полки поднимут за нас князь Игорь, благоверный Дмитрий Донской, Багратион, кинут ратный клич Кий, Щек и Хорив, взмолится о нашей победе равноапостольная Ольга. Родная земля восстанет, сбросит чужую поступь. И возродится мать городов русских, «славянская столица», просияет византийским ликом, вздохнёт свободно, омоет раны днепровскими водами.

И расцветёт долгожданная весна, «весна света», весна чистоты, весна Победы. И всё с той поры станет на родной земле благодатным: и вьюжные зимы, и знойные лета, и стылые осени. Во все стороны белой скатертью расстелятся дороги. Мир наполнится поэзией, словно соком созревший плод, словно шмель, напитавшийся от золотого цветка. Встрепенётся соловей, запоёт песни складные да ладные, о беде одолённой, о слезах горючих, что в землю канули.

Но русские слёзы нетленны, прорастут они в земле новыми бедами. Станет она изо всех сил душить их во чреве своём, не пускать к свету. Но бедовые сорняки могучи, сквозь гранитные пьедесталы былых побед прорастают.

И если враг-иноземец лицом к лицу с тобой дрался, орлом очи твои выклевать хотел, то новый враг подкрался со спины. Он говорит с тобой на одном языке, но в речах его не «соловьиная тайна», а змеиный шёпот, обещает он благо, а порождает зло, обещает белый день, а сотворяет «час Беловежья», сулит цветущий май, а несёт «чёрный октябрь». И вот уже «балтийская вода не омывает берегов России». И вот уже братские чубы в кровавые жгуты повиты. Каждый день, как снятие печатей Апокалипсиса:

Когда не стало Родины моей, 

в ворота ада я тогда стучала: 

возьми меня!.. А только бы восстала 

страна моя из немощи своей. 

 

Когда не стало Родины моей, 

воспряла Смерть во всем подлунном мире, 

рукой костлявой на железной лире 

бряцая песнь раздора и цепей. 

Враг близко: кажется, дотянешься рукой. Уповаешь на то, что «»совки» дойдут до нужного Берлина». Мечтаешь дожить до дня новой Победы, длишь, как можешь, свой короткий век, «и тот как будто в долг отпущенный». Когда-то вошедшая в поэтический храм младенцем, теперь сама уподобилась старцу Симеону. Нужно жить, пока не узришь того, в чьи уста будет вложено всеодоляющее соловьиное слово.

И вот накануне Рождества Смерть становится мертва. В звёздном сиянии видны трое, что по заснеженным русским дорогам несут золото, ладан и смирну. Младенец уже родился.

ИсточникЗавтра
Михаил Кильдяшов
Кильдяшов Михаил Александрович (р. 1986) — русский поэт, публицист, литературный критик. Кандидат филологических наук. Секретарь Союза писателей России, член Общественной палаты Оренбургской области, председатель Оренбургского регионального отделения Изборского клуба. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments