О вышедшем недавно диске «Империя зла»

«Второй час песен» Виталия Аверьянова продолжает, как это понятно из названия, «Первый час песен», диск, вышедший год назад, и котором мы, в свою очередь, подробно писали. Не будем поэтому повторяться. Да, перед нами всё тот же «герметичный шансон», скомороший кураж «ведуна», «приплясывающего с кистенем» (по выражению А. Проханова), все те же «сообщающиеся сосуды» философии и музыки (как замечает сам философ и музыкант) во взрывном космосе музыкально-философской сингулярности, ядреный коктейль словесной игры, близкой Велимиру Хлебникову (не случайно в альбоме целых четыре композиции связаны с Хлебниковым: две вещи это напрямую песни на стихи Хлебникова, а еще две – «поэтические коллажи»).

Перед нами альбом в высшей степени концептуальный. Что подчеркивает и его собственное название. Если «Первый час песен» Аверьянова назывался «Русская идея», то второй носит имя — «Империя зла». Ясно, что оба альбома и оба названия коррелируют, но не сразу понятно, как. Почему «Империя зла»? Отвечать на этот вопрос поэт-демиург этого «герметичного космоса» начинает, беря быка за рога, с первых же слов первой песни: «Мы в цветниках, отечниках читали про подвижников, / Молитвенников, схимников, отшельников и столпников. / Пришли первопечатники. За ними – змеебожники…», и вот: «Загуляла империя, скинув царизм. / Раздербанили золото риз… / Медвежатники взлезли на трон…». Засим — краткое резюме новой реальности (новой нормальности): «Отдельно голова / Глядит, едва жива, / На тело на свое…»

Одним словом, ответом на главный вопрос становится вопрос новый: кто же мы теперь? Какова наша сегодняшняя самоидентификация? («В себе я чувствую рожденье новой личности. / Она сидит во мне и просит идентичности» — тревожно прорывается он в одной из следующих песен). И — брошенное (кажется в никуда?) вечное русское «Что делать?»: «Пора менять начальства, / И ангелов, и власти, / И силы, и престолы…»). Вот это «кто же мы теперь?» (и — пора, наконец, что-то делать!) заглавной песни и становится контрапунктом философских размышлений альбома и его сквозным смысловым стержнем.

Собственно, весь диск и есть — развернутый ответ на этот вопрос. И в его тайном сердце — цикл по мотивам Велимира Хлебникова, «поэта для поэтов», подбирающего ключи к слову Россия… Где Олень, тяжко несущий в рогах своих глагол любви, вдруг, нежданно, оборачивается древним мамонтом, величественным, дивным и грозным, чью «волну клыка как трудно повторить», а затем — поцелуем на морозе, в синем сполохе которого «ночь блестит умно и чёрно»…

«Русские — народ художников и поэтов, вплоть до последнего мужика, а большевики стараются превратить их в индустриальных янки» — заметил на заре революции Бертран Рассел. Это справедливое наблюдение холодного иностранца стучит пеплом Клоаса в сердце русского поэта: «Была когда-то нация / Топориков-косариков, / Урядников, исправников, / Отцов-полуполковников. / Пришла цивилизация / Хануриков-бухариков, Торчков и перехмурников… / Не зеркало, а порча! / В нем некто, рожу корча, / Кривит твои черты… / Но это же не ты!.. / Но это же не ты!..»

Всматриваться в свои неверные отражения в неверном свете неверного дня можно до изнеможения и шизофрении. Но — «Ремиссия, подстрижники! / Амнистия, мокрушники!» — пора и честь знать. Ужас расфокусировки и потери самоидентификации достигает апофеоза в песне «Кошмар Ивана-дипломата» — балладе (или, скорее, былинном сказе) о неприкаянной судьбе русского (России, разумеется) на международной арене, напоминающей судьбу Хомы Брута, которого ведьмы заманили в логово Вия («В глазах у них бионики и сердца нет в груди. / Качают кровь насосики, в них вечные движки…»). Приключение, которое логически завершится знакомо-незыблемо-апофатическим: «Кругом меня кишат хохлы, мечтают укусить. / Но нам завещано: не верь, не бойся, не проси… / В протестной ноте тетя Мотя выдаст на гора: / – Ни да ни нет, ни бэ ни мэ,ни два ни полтора!..»

Но, понятно, что здесь, доведенное до отчаяния альтер-эго традиционного русского не может, в конце концов, не начать расставлять точки над «i». Выливаясь, разумеется, уже не столько в формате «протестной ноты», сколько в гораздо более аутентичном форме разгульной частушки:

…Как в тоннеле, в Сен-Готарде,
Что у Чортова моста
Поклонялись козьей морде,
Чтоб не поминать Христа…

И не менее ясного философского осмысления:

…Союз был грешен, только это в прошлом.
Теперь он символ, мученик-Союз.
Его распад был беззаконьем горшим.
И СССР для нас – святая трижды Русь.
Она ко праведным навеки приложилась.
А что от дьявола в ней –
то отшелушилось…

И безошибочного диагноза:

…Русь заповедна. Не влезай, убьет!
Но как страшны нам внутренние хвори…
Когда с верхушки, с головы гниет…

И неуемной надежды:

Душа живет! Пускай
с руки ушла синица
В другой вот-вот–
очутится жар-птица!..

И беззаветной веры:

«Нельзя нам успокоиться. / Без нас тут все накроется…»

И, наконец, подытоживающей рефлексию размышлений, становящейся своего рода эпиграфом всему альбому, широкой метафоры:

«Возрыдал под рубахой двуглавый орел, / Что померкнул его ореол…»

Такова эта «Империя зла», которая, как оказывается, «не так уж зла», а просто слегка ошалела от экспериментов над собой и явно нуждается в каком-никаком устроении: «Спаси, Святая Троица! / А так, глядишь, устроится…»

Итак, премьера второй части «русской симфонии эпохи постмодерна» поэта-философа Виталия Аверьянова состоялась, подарив нам еще один час жгучего настоя мысли и музыки, сваренного из исключительно отечественных ингредиентов. С нетерпением будем ждать третью. Ведь в нашей безоглядно катящейся в бездну повозке цивилизации и прогресса покой нам только снится. Неизбежны, потому, и новые потрясения, и новые философские размышления, и – новые песни, которым одним порой только и дано находить тропки в темной чаще и смысл в наличном сумбуре нашего бытия (а то и становиться ковчегом спасения)…

comments powered by HyperComments