— Александр Владимирович, специальная военная операция против Запада на Украине длится четыре года — это немалый срок, который сильно изменил современную Россию. В чём, по-вашему, самое главное изменение в нашем народе с 2022 года?
— Первое и главное изменение, которое бросается в глаза и которое касается подавляющего большинства населения, — это ощущение единства. Существенное изменение, которое я чувствую. Что касается военных, которые принимают участие в боевых действиях, — а я с ними часто общаюсь и сравниваю с моим поколением, которое помнит афганскую войну — мне кажется, что разница между ними несущественная.
Хотя характер войны совершенно разный. Сейчас это очевидная защита Отечества и борьба за нашу землю. Идеология Афганской войны была очень слабой. Придумали интернациональный долг, и мы никак не могли понять, что это такое. А нужно было погружать ту войну в геополитический контекст и прямым текстом говорить, что территория Афганистана в геополитическом значении — одна из ключевых, и ее захватывают англосаксы.
— Геополитика в СССР была не в чести…
— Да, не звучала вообще. Все политинформации, которые нам читали (а я служил в то время в ТуркВО), касалась размытого интернационального долга, который никто не чувствовал.. Что помогало воевать, так это ощущение боевого братства. И совершенно не важно, где воюют эти ребята: это может быть Афганистан, Украина, Африка — когда люди находятся вместе в сложных экстремальных обстоятельствах, у них меняется отношение друг к другу. Политический антураж в этом случае не имел значения.
— Братство на священной войне… Всё больше людей в России воспринимают СВО как духовную брань со злыми силами, захватившими нашу землю и наших людей. Церковь, как известно, помогает армии и народу в этой борьбе. Как это происходит?
— Тут два аспекта. Первый — это окормление священниками военнослужащих, которые находятся в прямом взаимодействии со смертью. Священник как духовник может сказать нужные слова, может дать нашим бойцам возможность участия в церковных таинствах. На фронте происходят тысячи крещений. Другая очень важная вещь — исповеди, потому что у человека есть возможность перед лицом смерти омыться, очистить свою душу.
Существует и иная сторона — это отношение к войне как к защите веры. Православная вера — одна из главных составляющих русской идентичности. Русских нет без православия. Это не пафосные слова: нынешняя русская идентичность напрямую вытекает из решения князя Владимира крестить Русь. И когда происходит столкновение с иными цивилизациями, то это ощущают даже те люди, которые никогда об этом не задумывались, и которые вообще могут быть достаточно далеки от церкви и религиозных проблем. Эта война связана с защитой нашей идентичности. Поэтому её иногда называют священной.
— Священной войной называют также Великую Отечественную войну, хотя, казалось бы, тогда было атеистическое государство — почему?
— Дело в том, что понятие «священная война» было перенесено с Первой мировой, которая была в этом смысле священной, поскольку на Российскую империю напали европейские государства с той же самой целью — уничтожить нашу идентичность. Причём совершенно неважно, на какой стороне были немцы и англосаксы. Никаких иллюзий по поводу Антанты строить не надо. Цели у германцев и англосаксов были одни и те же — порабощение России.
Это понятие было перенесено на Великую Отечественную войну, включая текст неофициального гимна России «Вставай, страна огромная», где есть понятие священной войны, которое переносит нас в иную плоскость, в иное измерение.
— Парадокс: мы говорим, что это священная война за православный мир, но при этом против нас воюют все-таки православные люди, а в российской армии есть мусульмане, буддисты. Более того, единственными иностранцами, кто стал с нами плечом к плечу, стали северные корейцы с идеологией чучхе. Православные небратья и неправославные братья — как это объяснить?
— Что касается народов иных вер в России, то важно понимать: расширение ареала Русского мира на юг, в Азию, в Сибирь, в Приморье, когда в империю включались те народы, которые там исконно проживали, принципиально отличается от расширения Западной цивилизации тем, что Россия никогда не ставила задачу насильственного «вывода» их из собственной религиозности.
Вы удивитесь, но православное миссионерство началось в первой половине, в середине XIX века всего. Оно заключалось в том, было принято решение рассказать разным народам о православной вере через перевод «Евангелия» на национальные языки. Никогда не ставилась задача заставить людей забыть свой язык, русифицировать их и автоматически перевести в свою веру. Задача ставилась иная: приобщение к христианским истинам через создание письменной литературной речи. Это был невероятно сложный и трудный путь. Большая часть письменности народов, населяющих Россию была создана усилиями православных лингвистов. Потом у этих народов появились свои писатели, которые писали на свои национальные темы, на своём национальном языке.
У англосаксов прямо противоположный подход. Протестанты ехали на новые земли, называли их «ничейная земля» (Terra nullius), хотя на них жили местные народы, индейцы или индусы, и просто уничтожали этих людей. Происходило это, к сожалению, под знаменем христианства. Запад никогда не ставил задачу просветить эти народы, обучить или создать письменность. В этом принципиальная разница.
Возвращаясь к теме СВО. Конечно, все бойцы нашей армии независимо от народностей являются русскими, в расширительном смысле, как принадлежащие Русскому миру. А русская цивилизация включает в себя ислам и буддизм, наши традиционные конфессии. Наши традиционные религии реально не вступают в конфликт.
— С неправославными братьями понятно, а вот как быть с православными небратьями? Вы были первым, кто еще в 2014 году описал проект Украины как анти-России и многое точно спрогнозировал. Скажите, как общаться с миллионами украинцев после победы?
— Западные спецслужбы понимали, что для освоения этой территории им надо искать идеологическую замену православию, чтобы это не мешало украинцам воевать с русскими. Они придумали несколько вариантов и параллельно пытались их реализовать.
Первый вариант — создать на Украине свою православную церковь (ПЦУ), тем самым расколоть Украинскую православную церковь Московского патриархата. Но это как-то не очень пошло: они думали, что все массово перейдут в ПЦУ из националистических убеждений, а выяснилось, что это не так. В Украинской православной церкви есть люди с националистическим настроем, но они не покидают каноническую церковь, У них сохраняется правильное церковное сознание.
Второй вариант. Распространить самобытную западноукраинскую униатскую идентичность на всю Украину. Униаты — это католики, которые служат православным чином, но догматически и административно подчиняются Папе Римскому. Попытка англосаксов распространить карпатскую идентичность на Донбасс, Луганщину и Крым провалилась, она оказалось локальной, пригодной только для Карпат.
Третий вариант преодоления православия как основы украинской идентичности — через неоязычество и оккультизм. Но как показывает история — искусственно сконструированное неоязычество — недолговечно. Западноукраинская идентичность реально существует, она очень яркая, интересная, но локальная. А неоязычество — это искусственно сделанная конструкция. Геополитических перспектив у него нет.
— Чем же это всё закончится в религиозном и духовном смысле?
— Рано или поздно, но неизбежно народ на Украине очнётся. Причем у меня такое предположение, что это произойдет не плавно, не эволюционно, а как щелчок, когда все люди вдруг выпрямятся и скажут: «Господи, а где мы были?» Как будто проснувшись, очнувшись от морока.
Отрезвление произойдет в момент, когда вдруг они почувствуют, что киевские элиты им враждебны. Мы же помним, как 1991 году вдруг все поняли, что коммунистические элиты чужды русскому народу. И всё сразу развалилось, всё рухнуло без сопротивления. Я думаю, что нечто подобное когда-нибудь произойдет и на Украине.
— Правильно я понял, что надежда на отрезвление украинцев связана с тем, что многие все-таки остались в лоне православной церкви?
— Прежде всего да, по этой той причине, но не только. Идентичность — такая хитрая штука, что если она исчезает, исчезает народ. Не бывает народа без идентичности. Ложная идентичность теоретически возможна, такие эксперименты история знает. Но искусственный этногенез возможен только с малочисленными народами. С Украиной вряд ли получится.
— Нередко российские СМИ бояться назвать нацистами киевский режим и боевиков ВСУ, вместо это часто называя их националистами. Происходит странная путаница между национализмом и нацизмом. В чем разница между этими понятиями?
— Это старая проблема. Еще при советской власти у нас поставили знак равенства между националистом и нацистом. Это было сделано намеренно, так как коммунисты очень боялись русского национально-освободительного подъёма. По этой же причине в РСФСР не было своей коммунистической партии: в каждой республике были национальные коммунистические партии (узбекская, азербайджанская и пр.), а русской не было. С теми партийными лидерами, которые поднимали это вопрос, поступали жёстко. Так называемое Ленинградское дело, по сути, было операцией по уничтожению зачатков русского движения внутри КПСС.
— А сейчас-то почему путают нацистов с националистами?
— К сожалению, эта традиция жива. Дело в том, что мы вообще боимся описывать нашу историю новыми словами и в новых категориях. Я лет пятнадцать назад писал о том, что самая большая опасность для нацизма — национализм. Потому что национализм — ощущение собственной идентичности, понимание роли собственного народа, его миссии. Национализм отличается от нацизма тем, что национализм находится в рамках своего народа и с уважением относится к пространству другого народа.
Нацизм же — прямо противоположная идея, это превозношение одного народа и уничижение всех остальных. Это англосаксонская идея, которую переняли немцы. Принцип «мы выше всех, а остальные не люди» — основа колониального взгляда на мир, и это нацистский взгляд. Подчеркну — не националистический, а нацистский.
Что касается Украины, важно понимать, что нацизм украинской идентичности несвойственен. Нацистскими являются не украинцы, а украинские компрадорские элиты.
— Александр Владимирович, в отличие от большинства экспертов, которые ищут новую державную идеологию для России, вы утверждаете, что идеология в России уже существует и её давно проводит в жизнь Владимир Путин. Можете пояснить, в чём заключается эта идеология и какую Россию мы строим?
— В чём заключается идеология, сказать могу. Какую Россию мы строим, тоже сказать могу. А вот какой будет Россия будущего сказать не могу. Тот, кто это определит будет либо гений, либо лгун.
Нынешняя идеология предельно понятна — это суверенитет. Дело в том, что идеология — это обозначение цели, то, к чему мы движемся. Сейчас мы отстаиваем суверенитет России в самом широком смысле. Суверенитет не только политический, военный, экономический — это то, что на поверхности лежит, — но и глубинный суверенитет, ценностный. Цивилизационный, религиозный суверенитет. То есть мы должны защищать свою веру, иначе мы всё растеряем. В Стратегии нацбезопасности России прямо говорится про культурный суверенитет.
Кроме того, очень важен научный суверенитет. Некоторые удивляются, когда я про это говорю: мол, наука же не имеет границ. Я говорю: наоборот, имеет. Наука всегда национальна, она развивается внутри народа. Для защиты диссертации соискателя заставляли печататься в журналах, которые входят в международную базу данных Scopus, которая полностью контролируется нашим оппонентами. Заставляли проводить конференции на английском языке. Тем самым ты уже раб, поскольку пишешь научную работу не на родном языке. Мыслить можно только на родном языке.
Таким образом, большой суверенитет складывается из всех этих суверенитетов. И сейчас мы его пытаемся достигнуть, мы за него воюем. Возможно, нам предстоит отстаивать свою независимость несколько месяцев или несколько лет. Но как только мы добьемся, победим, то эта идеология уйдет в историю, поскольку цель будет достигнута. Тогда появится новая цель, и вот та новая цель, которую я не знаю, и будет новой идеологией. Никто ее в России пока не знает.
— Какое же государство мы сейчас строим?
— Мы строим социальное государство, это в Конституции написано. Причем строим довольно давно, с самого начала 2000-х годов, как Путин пришёл к власти. Большой комплекс мер реализован для этого: материнский капитал, соцпомощь по увеличению рождаемости, по защите многодетных семей, пенсионеров, строительство социальной инфраструктуры, детсадов, школ, больниц.
Плюс к этому где-то в середине путинского срока появилась другая важная компонента. На Валдайской речи 2013 года Путин сказал, что либеральная идеология не догма, а одна из возможных идеологий и вполне могут быть и другие. Он не сказал, какие, но поставил под сомнение монополию либерализма. И тогда заговорили о том, что мы должны строить свою жизнь, опираясь на свою традицию, на опыт своих отцов, дедов, прадедов и так далее. То есть социальная линия реализовывалась с начала 2000-х годов, а примерно с 2013 года Путин добавил к нему традиционализм. Он был чётко сформулирован чуть позже — в Стратегии нацбезопасности 2021 года и в 809-м указе. Таким образом, Владимир Путин строит в России социальное традиционалистское общество, понимая, что это единственный возможный путь для сохранения русской цивилизации как таковой. Другого варианта нет.
— Но ведь в общественно-политических науках обычно наоборот социальное противопоставляется традиционалистскому.
— Да, обычно говорят, что традиционализм — это правый идея, социальное — это левая идея. А Путин говорит: нет ни левых, ни правых, Эта матрица, навязанная либеральной политологией, теперь не работает. Таким образом, мы точно знаем, на какую идеологию сегодня опирается народ, и мы знаем, какое государство строит Путин.
Но какая будет следующая идеология, пока неизвестно. Если победим, то появится новая цель, то есть новая идеология. Пока победа не будет достигнута, идеология останется прежней — суверенитет.
— Ценностный суверенитет выражен в 809-м указе президента РФ, о котором вы уже упомянули. Там перечислены 17 традиционных духовно-нравственных ценностей. Вы считаете этот список окончательным или что-то следует добавить или убрать?
— Это, разумеется, не окончательный список, но мы должны понимать, что количество ценностей не бесконечно. Полтора-два десятка, не более. Сейчас не хватает двух фундаментальных ценностей, которые, безусловно, будут добавлены через какое-то время — это Бог и вера. Ценности, перечисленные в Стратегии национальной безопасности, проистекают из этих двух фундаментальных ценностей. У нас пока тело есть, а головы — нет. Поэтому и будущую цель никак не можем сформулировать.
Также важно понимать, что ценности не равны между собой, существует иерархия ценностей. Сейчас ценности перечислены в списке хаотично, а вы попробуйте выстроить иерархию этих ценностей лично для себя — поверьте, это будет очень полезная интеллектуальная работа.
— На мой взгляд, хорошо бы так же сделать пояснение каждой ценности 809 указа, раскрыть их содержание. Как вы считаете?
— Можно, да, сделать, но вы знаете, я уже читал несколько пояснений, и это было, мягко говоря, очень поверхностно. По большому счёту все ценности проистекают из священных книг — Библии, Евангелия, Корана, Талмуда. Они даны нам свыше. И во все века наши предки воспринимали ценности вместе с этими текстами, через проповедь своих священнослужителей. Для них они были органичны, а, следовательно, не нуждались в пояснениях. К примеру, есть заповедь «Не убей!», а у нас записана как ценность жизни. Мы говорим, что жизнь — это одна из важнейших важнейших ценностей. Но раз я могу её отдать «за други своя», получается, что есть некая ценность, которая стоит выше на порядок, чем ценность жизни. Это один из таких самых ярких примеров того, что существует иерархия ценностей.
— А ценность прав и свобод человека разве не нуждается в пояснении?
— Права человека — это вообще не ценность. Свобода — да, это ценность, но она далеко не на верхних этажах стоит. Туда её либералы подняли, объявив, что высшая ценность — это свобода. Они стали манипулировать этой ценностью, эксплуатировать понятие свободы, искажать её суть. А ведь, например, жизнь стоит гораздо выше свободы. Такая ценность, как коллективизм (синонимы — общинность, соборность), тоже стоят на порядок выше, чем свобода. Те, кто громче всех кричали про свободу, сами пользовались свободами, а у нас эту свободу забирали.
Свобода делится на разные виды свобод. Нас в 1990-е годы обманывали, говоря, что нет ничего выше политических свобод. При этом лишали социальных свобод (монетизация и проч.), лишали права на свободу национальной культуры. Это отдельная и очень болезненная для либералов тема.
— В 809-м указе заявлен приоритет духовного над материальным — пожалуй, ключевая по значимости ценность. Между тем, на практике прибыль по-прежнему остаётся главным мерилом успеха, к сожалению. Почему так происходит и как это исправить?
— Дело в том, что здесь в основе лежат два разных этических представления о человеке — православное и протестантское. Протестантская этика утверждает, что внешнее проявление успеха демонстрирует любовь Бога к человеку. Поэтому мерилом всего становятся деньги, успех. А православное богословие говорит о том, что что Бог любит всех людей, что сильные должны помогать слабым, а наличие и отсутствие богатства совершенно не свидетельствует о любви или нелюбви Бога к человеку.
Как только начинаешь говорить о любви к другим людям, вся конструкция протестантская просто рушится. Оказывается, надо любить всех людей, помогать всем людям, и успешность или неуспешность не имеет значения. Более того, не имеет никакого значения сила и слабость, здоровье и болезнь, интеллектуальная разница или уровень образованности — на первое место выходит внутреннее нравственное духовное состояние человека. Если человек любит других людей, умеет их прощать, то он хороший независимо от других качеств, и Господь откликается на его молитвы.
Богатым или желающим успеха не пытаться откупиться от Бога. Помогать Церкви и бедным людям нужно, но внимательно подумайте, какая у вас мотивация. Как только вы почувствуете, что внутри этой мотивации есть стремление откупиться — мол, «Господи, я богатый человек, а бизнес — штука суровая, всяко приходится поступать, но я зато вот там бедным детям деньги перевожу» — то это вам будет только во вред. Но если вы научитесь любить этих детей реально, и будете давать им деньги, потому что вы их любите, вот тогда вы спасётесь. Это весьма тонкие духовные материи.
— Если перейти с личного уровня на общественный и государственный, то как эти ценности реализовать на практике, чтобы определяли целеполагание страны? Как сделать так, чтобы ценности были не номинальными, а реально меняли общество?
— Вообще, целеполагание и жизнь по ценностям или по заповедям — это, конечно, свободная воля каждого человека. Вы никакой силой не заставите человека жить по ценностям (заповедеям), если у него самого не будет встречной воли.
Главная задача Церкви — помогать человеку становиться лучше, чтобы он избавлялся от своих грехов, от недостатков и стремился к вечной жизни, чтобы войти в неё уже чистом состоянии. Государство не должно выполнять функцию церкви, но государство должно создать такие условия и установить такие социальные отношения в обществе, которые соответствуют нашим ценностным нормам и традициям. И с этой точки зрения государство и церковь должны вместе работать, а не отделяться друг от друга.
