Политическую жизнь страны, в большей степени, чем ее законы и властные институты — определяет ее политическая культура. Не в том смысле, что есть политическая культура хорошая — и политическая культура плохая. Но в том, что сама политическая культура есть не политическая воспитанность, и не соблюдение правил и приличий: политическая культура — это то, как, в какой степени и в каких формах люди принимают участие в политической жизни социума. Все участвующие, в смысле — действующие в политической жизни — есть политические акторы, от akt — действовать — «участвующий» в политическом действии, в отличие от «субъекта действия», имеющего и осуществляющего цели, обладая для этого необходимыми ресурсами.
Пытаться выявить в современной политической культуре России соотношение черт наследия советского и наследия ельцинского не вполне продуктивно уже по ряду причин:
- во-первых, «советское» и «ельцинское» — начала все-таки не равновеликие. Если в первом случае мы можем говорить о некой самодостаточности явления с вполне определенными цивилизационными параметрами, то во втором — перед нами явление значительно меньших параметров и определенной вторичности;
- во-вторых, само «советское», если оценивать его с точки зрения типа политической культуры — неоднородно. На разных его этапах доминируют различные типовые начала;
- третье — «ельцинское начало» с одной стороны тоже неоднородно, с другой — вполне несамостоятельно, являясь неким соединением на разных этапах в разной пропорции чего-то «советского» с чем-то достаточно иным.
Отсюда «ельцинское начало» — это при одном подходе что-то переходное от «советского» к чему-то вполне «несоветскому», в другом — это просто некое отклонение, некое извращение и уклонение от «советского» с возвратом к нему же.
Основными в характеристике Актора является факт участия в политическом действии, без различия возможности, степени свободы выбора, осознанности и его мотивов. Можно выделить три типа Актора: 1) параойхиальный (паройкос — домашнее хозяйство), «незнающий-несвободный»; 2) субъект-подданный — «знающий-несвободный»; 3) партиципант — «знающий и свободный». К первому относятся вовлеченные в действие индивиды, не обладающие знанием о процессах и расстановке сил, целей и интересов, трактующие интересы на уровне проблем «домашнего хозяйства» без связи с общими проблемами, не имеющие свободы действия, ресурсов и инструментов воздействия на процесс. Именно эта категория становится основным объектом манипуляции и использования реальными политическими силами, инструментом и ресурсом которых она становится в ущерб собственным сущностным интересам. Ко второму — вовлеченные в действие индивиды, обладающие знанием о происходящих процессах, расстановке сил и реальных интересах сторон, но не обладающие свободой выбора, ресурсами и собственными инструментами действия, ограниченные избранной функциональной ролью — военного, офицера полиции, чиновника. И также — выбором: действовать в рамках своей роли, целей и смыслов, заданных системой либо от места в системе отказаться. К третьему типу, партиципантам, «знающим и свободным», собственно «участников», относятся индивиды, осознающие свои интересы и смысл происходящих в обществе событий и имеющие возможность действовать в соответствии с самостоятельно избранными целями и способами. Субъектом политического действия они становятся, если обладают либо овладевают объемом ресурсов — организационных, экономических, силовых, креативных, — позволяющим ставить и достигать цели, изменяющие их место или существующее в обществе положение вещей.
Если оставаться в поле использования классического понимания конкретной политической культуры в первую очередь не как соединения неких национально-цивилизационных культур, что само по себе специфично, а как того или иного соединения трех основных типов «чистой» политической культуры: «параойхиального» («незнающего и несвободного, ориентированного на «околодомашние», хозяйственно-бытовые проблемы), «подданнического» (знающего, но несвободного) и участия (знающего и свободного) — то и советский период, и ельцинское время можно характеризовать с точки зрения разных пропорций соединения этих модельных начал и совокупности представляющих их акторов.
В этом отношении советский период вполне подразделим на:
- Период доминирования «участия», когда определяющую и доминирующую массу составляют акторы, являющиеся носителями этой политической культуры, с заметной частью параохиальной массы, выжидающей и готовой всегда присоединиться к победителю — ленинский, включая начало сталинского периода (30-е годы);
- Период доминирования «подданничества» с заметной частью того же параойхиального начала, с той оговоркой, что «субъект-подданный», являющийся по определению «знающим и несвободным» второй характеристикой, то есть характеристикой «несвободы» обладает не в силу тех или иных современных пропагандистских штампов («репрессии, манипулирование, идеологизация» — это все-таки в данной случае большей частью атрибуты относительно современной, хотя уже устаревающей пропагандистской лексики, а не реальной жизни), а в силу относительно и даже вполне свободного переделегирования свойств качеств «участия» («знания и свободы») — вполне сознательно выбранному коллективному (и персональному) субъекту-суверену — поздний сталинский период;
- Период доминирования ( в смысле определяющего влияния) типа и черт параойхиальности — практического ухода не только от свободного участия, но и от «знающего» начала, активное сосредоточение на бытовой «околохозяйственной» жизни с отказом от политического бытия — брежневский период.
Когда в этих случаях говорится о доминировании того или иного типа политической культуры — это не означает отсутствия иных. При этом все эти три разные политико-культурные сегмента были политически вполне просоветскими — но с разной степенью осознанности этой просоветскости и прокоммунистичности. Хотя во всех них в той или иной степени присутствовал и антикоммунистический компонент — но, скорее всего, при самый завышенных оценках не превышавший и 5 %.
Просоветскость в каждом из трех сегментов носила разный характер: первые принимали существовавший строй, поскольку рассматривали свою бытовую жизнь как их относительно удовлетворяющую, более того — постепенно улучшаемую данными условиями, вторые — потому что принимали эту власть как освященную привычкой, традицией и воспринимаемую как суверенно-разумную, воплощающую те ценности и нормы, которые ими разделялись, третьи — видели в данном строе возможность своего активного участия, осознанное пространство собственной реализации, причем не столько даже в плане собственно-карьерном, сколько сами успехи строя рассматривая как продукт своей свободной деятельности.
Во время пропагандистско-психологической атаки, осуществленной частью позднесоветской элиты на эту комбинацию культур, формально декларировалась задача изменения соотношения типов (хотя, тогдашнее руководство в таких терминах не изъяснялось) — то есть, воссоздания ситуации доминирования культуры участия.
На практике (осознанно, неосознанно, злоумышленно или нет — не том в данном случае дело), с одной стороны решалась задача изменения внутреннего содержания культур. То есть, достигалось не повышение компонента участия в отношении с другими культурами, а изменение соотношения внутренних компонентов, изменение знаков, смена внутреннего доминирования просоветскости на антисоветскость и антикоммунистичность и антисоциалистичность.
Параойхиальный сегмент подводился к выводу об ошибочности его положительной оценки своих бытовых условий — и формируемое недовольство направлялось против строя, создавая глухой и в тоже время истеричный гул недовольства и неприятия.
Сегмент участия максимально активизировался, его возможные требования гипертрофировались и, с начала под привычными ему слоганами — «ленинские нормы», «больше демократии — больше социализма», «Революция» направлялся против собственно системных основ строя.
Самым сложным было переориентировать компонент подданничества — он потому и был таковым, что свой выбор, который он рассматривал как свободный и осознанный уже сделал в пользу строя, в пользу системы. Подданного крайне сложно повернуть против признаваемого им легитимным суверена — его значительно проще вывести из занимаемого культурного состояния — то есть решалась задача преобразования носителей данного типа политической культуры в параойхиальный тип, разрушая знаковые начала и основы социальный верований, легитимизировавшие в их глазах их суверена.
Полученная комбинация и определила общественную политическую культуру «раннеельциского» типа: взвинченные до истерики бытовыми неудобствами «параойхиальные акторы» и утратившие ориентиры в своем знании и своей свободе «партиципанты» с явной антисоциалистической составляющей. «Ельцинское» начало никогда не было реально доминирующим, то есть не было началом большинства: в 1991 году Ельцин собрал всего лишь 42 % голосов избирателей. При той явке это дало 56 % голосов на выборах, дало право на взятие власти, но никогда не давало права говорить от имени большинства народа.
К середине 90-х г. случилось то, что случилось. Активный антикоммунизм падал в естественном соотношении с ростом цен.
Экономика сбивала его накал у «параойхиального» сектора, политика — у партиципантов, государственная катастрофа — у субъектов-подданных. Декабрь 1993 года показал, что та смесь политических культур, которая привела Ельцина к власти, съежилась до 16 % голосов.
«Подданные-некоммунисты» бежали к Жириновскому, пополняемые группами «параойхильного» типа, некоммунисты-партиципанты — к Явлинскому. Общая характеристика момента — политические культуры, сохраняя видовую сущность теряют всякую идеологическую определенность и рассыпаются по осколкам последней, в зависимости от сочетания и комбинаций культур, создавая многообразие политических пристрастий и электоратов.
Однако другой общий момент — воссоздание как значимого фактора компонента «подданничества». В политическом коктейле 93-95 годов раздробленные по идеологическим пристрастиям политико-культурные сегменты не могут удерживать в своей массе недавно обретшие их качества элементы этого недавно значимого начала. Своими поражениями власть сделала себя мало легитимной — и не могла удерживать за собой свою психологически естественную опору.
Но отрицание ее легитимности — есть подтверждение легитимности предыдущей. Выступление КП РФ и ее 12 % 93 года — было электоральным восстанием остатков старого советского субъекта-подданного — и знамя коммунистов стало знаменем не «восставшего пролетариата» и не пораженной в своем быту «параойхиальности» — оно стало знаменем восстанавливающегося «подданничества». «Красный сабджект» стал ядром «сабджекта» как типа культуры. Вести о тех или иных, пусть малых успехах КП РФ обретали характер боевого зова: «Государь возвращается!» — и ядром мобилизации значительных групп всех политических культур — но в первую очередь — культуры «знающих, но не свободных» — опять же, не свободных не потому, что они оказались «не готовы к свободе» — а потому что сущностью их знания свободы была «знающая делегативность». Они знали, кто враг — но они нуждались в том, кто повел бы их против этого врага.
Культура партиципантов в этот момент рассеянна, ее часть — идет под знамя «социалистического возвращения», небольшая часть — пытается извлечь выгоду из своего выбора в пользу умирающей власти, большая часть — мечется, в силу познанных ею особенностей массы представителей двух сталкивающихся властей — нынешней и возвращающейся — приходя к выводу, что быть с нынешней, значит — мириться с ее умной подлостью, а с прежней — с ее честной глупостью.
В силу последнего, партиципанты не оказались субъектом политического процесса, будучи по природе «знающими и умными» — они оказались в плену собственной несамостоятельности и малочисленности.
Сражение 1995-96 года — это социолькультурная и политическая битва, в которой культура подданничества, объединяясь вокруг своего красного ядра — выступила протии того, протии чего в принципе не могла выступить — выступила против власти, оформив свое выступление чисто по-русски — «против власти ложной, за власть подлинную». Она была почти обречена на победу, а старая власть — на возвращение — если бы власть не сумела сделать то, чего она, казалось бы тоже в принципе не могла сделать — мобилизовала против культуры подданничества культуру параойхиальности.
Собственно, это сделала не власть — это сделала та часть культурных акторов «участия», которая осталась на стороне власти. Разница власти старой и власти новой в этом отношении оказалась в том, что обреченная на победу старая власть, изначально, историко-культурно была властью доминирующего подданничества — и не способна была признать над собой власти носителей «участия». Власть новая, в силу своей обреченности на поражение — готова оказалась принять любые условия партиципантов — и признала, на какое-то время, над собой власть последних.
Конечно, говорить об итогах выборов 1996 года более чем сложно: слишком много косвенных данных, заставляющих предполагать, что выборы, все-таки, выиграл Зюганов, а итоги их были фальсифицированы. В неформальном общении обычно упоминается цифра 54 % у Зюганова, 44 % у Ельцина. Но даже если это так, данную фальсификацию можно было осуществить только благодаря тому, что поддержку последнего удалось поднять с первоначальных 6 % до более чем 40 %.
И это было сделано потому, что под руководством принявших сторону власти партиципантов был найден способ отмобилизовать против культуры подданничества — культуру параойхиальности — «не знающих и не свободных».
Все призывы кампании 1996 года со стороны власти — это апелляция к тому, что интересует человека, не имеющего политических интересов, призыв к примитивно бытовому началу, причем примитивизированному до уровня рекламы стирального порошка.
В итоге формируется политическая культура «позднеельцинского» времени. Ее характерная черта — постепенная делегитимизиция коммунистов в глазах культуры «подданничества» — последняя требует побед. Но следом за ней идет распад «параойхиальной» мобилизации вокруг действующей власти. Ее определили два момента — во-первых, как справедливо отмечали Стругацкие, нельзя голодному человеку доказывать, что он сыт, слишком долгое время — начнется сумасшествие. Ну, в самом деле, только лишь очень успешный — или совсем уж невменяемый человек мог бы надолго поверить, что уровень жизни при Ельцине был выше, чем при Брежневе. Он, по правде сказать, и сегодня в 2020-годы, заметно ниже, чем при «застое». «Мобилизация параойкосов» стала распадаться уже к 97 году. В 98 — август все поставил на свои места — и спасшие власть носители «параойхиальной» культуры окончательно отвернулись от нее.
То есть, время позднего Ельцина — это время, когда в активной политике друг другу противостоят немногочисленные представители «параойхиальной» культуры и идеологизированный актив политических течений — но никто их них не может отмобилизовать в свою активную поддержку более широкие культурные слои.
И носители «подданничества», и носители «параойхиальности» находятся в определенном разочаровании политикой и участием как таковыми.
И именно этот пласт, этот молчаливый союз двух названных последних политико-культурных групп стал основой нового правления, которое, в социально-экономическом плане наследуя предыдущему, смогло осуществить переинтеграцию ожиданий именно этих культур, в глазах «подданничества» став победившей (а значит — легитимной) властью, а в глазах «параойхиальности» — властью, обеспечившей внешнюю экономическую стабильность, точнее, став первой, за длительное время, властью, не ухудшившей бытовые условия жизни.
В этом отношении, сегодняшнее российское общество — это общество, в котором доминирует смешение культуры «не знающих и несвободных» и культуры «знающих, но несвободных». То есть основа нынешней власти — союз «несвободных», при раздробленности и исключении из политической жизни культуры «участия» — «знающих и свободных» — под которыми, конечно, не могут пониматься истеричные «наследники Болотной площади» и штурмовавшие «Верхний ларс» «Новые Параойкосы» — такие же «незнающие и несвободные» как и обезумевший электорат Ельцина 1996 года.
Само по себе смешение в доминировании указанных культур «несвободных» могло бы показаться неким смешением позднесталинского периода с брежневским.
Однако есть несколько важных отличий, радикально меняющих характеристики.
Во-первых, и сталинский, и брежневский период могли существовать и существовать относительно эффективно за счет того, что при доминировании культур «несвободных» — культура «знающих и свободных» не только входила в их союз, но и играла там во многом решающую роль: доминировали указанные культуры, но их позиция и их поведение в целом направлялось и формировалось как раз этой культурой, которая не доминировала численно, но превращала их в дополнение себя самой — то есть, в их «формальной несвободе» делало их, как не парадоксально, «несвободными культурами свободы». Проще говоря, культура «участия» была включена в политическое властвование и обеспечивала имевшийся инновационный и относительно творческий характер власти, власть для этой культуры в основном и воспринималась как «своя» власть.
В нынешнем варианте культура «участия» как таковая устранена из политического властвования. Это можно было бы рассматривать как исключительную проблему ее носителей — но на самом деле это в развитии есть проблема власти, приобретающей сознательно исключающий характер, поскольку система не имеет основного компонента, обеспечивающего как ее развитие, так и ее выживаемость.
Создана ситуация, когда власть, противопоставляя себе участие, создает ситуацию своей особой прочности на период отсутствия явных, серьезных угроз, но доводит образующую ее твердость до хрупкости применительно к условиям неожиданных и несистемных вызовов.
Более того. Собственно и в основах лояльности двух других культур по отношению к власти присутствовал ряд моментов, делавших эту лояльность продуктом определенного осознанного выбора их носителей. В отличие от сегодняшней ситуации, когда лояльность этих культур системе властвования носит характер принятия «того что есть», а не того, что стало продуктом самоопределения в поле реальных альтернатив (хотя бы в тот или иной исторический момент).
В этом отношении, если говорить предельно кратко, сегодняшняя комбинация политических культур из советского (его относительно поздней части) периода берет доминирование «параойхиальности» и «подданничества» (т.е. культур несвободы), из «ельцинского периода» беря ту потрясающую дистанцию, которая была проложена властью между собой и ведущими политическими культурами общества.
Напротив, вне ее преемственности с названным советским периодом оказывается как высокая степень интегрированности власти и носителей политических культур, так и особая роль включенной тогда в политическое властвование «культуры участия». А вне преемственности с «ельцинским периодом» — готовность власти делиться своими полномочиями с партиципантами, готовыми заключать с ней союз против системной угрозы.
Хотя в комбинации этих факторов можно увидеть и многие иные интересные аспекты.
