— У нас сегодня запланированы два больших блока тем, которые между собой, безусловно, связаны, но достаточно вскользь. Поэтому я предложу первую часть программы посвятить больше политическим моментам, сложностям, вопросам, которые решаются или не решаются. А во второй части поговорить уже о современности, о цифровом взгляде, о тех самых дипфейках, которые не первый год становятся серьёзным фактором в международных и внутригосударственных играх, сложностях и процессах. Разведём эти темы, чтобы не смешивать одно с другим.
Собственно говоря, ключевое, о чём сегодня, в последнюю неделю и в ближайшем будущем будут говорить особенно активно — это визиты в Китай лидеров ведущих мировых стран. Дональд Трамп со своей делегацией уже съездил: по итогам визита сказано было разное, но по большей части в западных СМИ высказывается разочарование. И всё это — на фоне ожидания визита Владимира Путина в Китай, который пройдёт в дни юбилейного X ЭКСПО в Харбине, где российские регионы представлены весьма любопытно. Вокруг этого визита уже многое и высказано, и спрогнозировано в режиме ожиданий «когда же наконец».
Какие у вас ожидания от этой недели в русле русско-китайских отношений и в контексте большого треугольника Россия — Китай — США, да и в мировом масштабе в целом?
— Мы живём в эпоху (об этом мы говорим постоянно и в последние годы всё более ответственно и осмыслено), что смысл нынешнего момента истории — это переход от однополярного мира к многополярному. Переход этот трудный и драматический. Мы всё время балансируем на грани ядерной войны, так как Запад не хочет отказываться от своей глобальной гегемонии, в которой он укрепился после 1991 года. Тогда, после коллапса России как суверенного государства, мы признали западный мир своей метрополией, по сути, признав статус колонии. Мы хотели быть верными вассалами, но нас третировали как рабов.
Запад свыкся с ощущением полного контроля, когда он один задаёт правила во всём: от экономики и технологий до этики и культуры. Уже почти 40 лет он правит единолично, но сейчас всё больше свидетельств того, что он не справляется с этим статусом. В отчаянных попытках сохранить агонизирующую однополярность Запад идёт на крайние меры: развязывает войны, сеет хаос, поощряет геноцид. Мы подходим к последнему аргументу — войне нового типа с огромными жертвами или даже ядерному конфликту.
Но вопреки этому два других полюса — Россия и Китай — упорно и последовательно доказывают своё существование, ограничивая зону влияния Запада. Сегодняшний треугольник — это и есть архитектура уже существующего многополярного мира. Поэтому встречи Трампа с Си Цзиньпином, Путина с Си Цзиньпином или недавние переговоры в Анкоридже — это не просто дипломатия, а определение того, как будет выглядеть будущее человечества.
Трамп то извивается, то нападает, то отступает: то делает вид, что готов договориться с многополярным миром, то объявляет ему войну — как в случае с БРИКС или давлением на Иран. Он ищет наши слабые места, использует всё, что плохо лежит, и пытается вбить клин между Москвой и Пекином. На это направлены и дипломатические усилия, и дезинформация — весь арсенал сетевой войны (Network Warfare), чтобы не допустить укрепления многополярного мира.
И тем не менее, мы и Китай идём к этой цели очень точно и последовательно. Трудно, иногда с тактическими отступлениями, но стратегически — верно. Мы не хотим уничтожения человечества, но мы категорически не признаём западную гегемонию. Это и есть наша настоящая красная линия.
Когда говорят о множестве мелких красных линий — я не хочу сейчас обсуждать, почему мы на них не отвечаем. Но в вопросе «однополярный мир или многополярный» проходит самая главная, фундаментальная и жирнейшая красная линия. Она кровавая. Если Запад решит навязать свою гегемонию любыми средствами, мы пойдём на крайние меры — на использование не только тактического, но и стратегического ядерного оружия, даже ставя мир на грань небытия. Как точно сказал наш Президент: либо многополярный мир, в котором Россия суверенна, либо никакого мира вообще. Это единственная по-настоящему важная линия, и строительство многополярного мира не имеет альтернативы. Мы будем строить его любой ценой, с любыми жертвами. И здесь, что радует, мы не одни — в одиночку мы бы сейчас это противостояние, наверное, не потянули.
Китай двигается к той же самой международной парадигме. Был один забавный клип, созданный искусственным интеллектом: Трамп беседует с Си Цзиньпином. Си сидит с абсолютно неподвижным лицом, и что бы Трамп ни делал — давил, заигрывал, предлагал что-то, развлекал, шутил, обещал или шантажировал — Си Цзиньпин оставался неизменным. В его взгляде читалось только одно: Китай — это суверенный полюс многополярного мира, а всё остальное — детали, это будем решать потом.
Эта несгибаемая, молчаливая, конфуцианская воля величайшего правителя Си Цзиньпина столкнулась в этом визите с попытками Трампа действовать осторожно, даже немного трусовато. За это Трампа и упрекали сторонники глобализма и радикальной гегемонии: «Ты что, струсил? Сдался перед Си Цзиньпином? Столкнулся с величием настоящей империи и пасовал?». Но Трампу нечего сказать: он приехал и увидел Полюс. Хоть бейся головой об стену, но Китай — это Полюс.
Если бы Трамп приехал в Россию, у него было бы такое же ощущение. Да, мы вежливые и спокойные, мы готовы к рациональному диалогу, но мы тоже — Полюс. И хоть кол на голове теши: мы никак не меньше, а значит, полностью суверенны. Мы будем проводить свою политику в наших интересах с опорой на наши ценности, кто бы что ни говорил и чего бы нам это ни стоило.
Другое дело, что когда Путин приехал на Аляску, вот тут он свой полюс, может быть, с собой не довёз… Ведь когда Трамп приезжает в Китай, достаточно просто пролететь над страной, приземлиться, посмотреть на это общество — и всё становится понятным. Становится понятным, что вся эта истерическая игра на повышение и понижение ставок в соцсетях, с помощью которой Трамп привык управлять мировой политикой, здесь не работает вообще. Железный, спокойный взгляд Си Цзиньпина не меняется от перемены тембра, предложений, угроз, шантажа или обещаний.
И точно такой же Полюс — мы. Между нами и Китаем есть полное согласие в том, что мы строим многополярный мир, каждый в своей сфере. Зоны пересечения интересов, где могли бы быть конфликты, крайне незначительны и второстепенны перед лицом нашей принципиальной решимости. Пекин и Москва — точно субъекты: ни вассалы, ни рабы, ни провинции, а самостоятельные империи. Запад всё чаще называет себя империей — ну и ладно: и мы империя, и Поднебесная — империя.
Если подтянутся индусы — а предпосылки у них есть, хоть они пока ведут себя скромнее и зависят от Запада, — будет четыре полюса. Тогда беседа западных лидеров будет идти уже не с двумя глыбами, а с тремя, если Моди будет держаться так же, как Путин или Си Цзиньпин. К этому всё и идёт.
Поэтому визит Трампа в Пекин и готовящаяся встреча Путина с Си Цзиньпином — всё это контекст многополярности. Эти три полюса уже есть здесь и сейчас: они под атакой, под шантажом, под давлением. Но каждый день, пока мы выстаиваем, пока мы суверенны, а Китай процветает, мир по сути является многополярным. Мы не готовы идти в обратном направлении и ни за что не пойдём. Мы с Китаем теперь вместе прочерчиваем эту большую жирную Красную линию: мир будет многополярным, либо его не будет вообще. Именно в такой жёсткой формуле, под постоянными атаками Запада и его прокси, мы живём. Многополярный мир — это единственная архитектура международной политики, которую мы готовы принять и признать.
— Разрешите предложить тезис с другой стороны: за прежнюю модель мира США цепляются крайне ожесточённо. Их действия на Ближнем Востоке, которые, судя по всему, будут продолжаться, демонстрируют логику: «Или будет по-нашему, или всё в труху». Они готовы бомбить, наносить удары и присылать все имеющиеся флоты.
Я не хочу преувеличивать, но и недооценивать угрозу тоже нельзя. Иран в своё время был мировым полюсом и в перспективе мог бы им стать снова. Вот вы упомянули Индию, но есть ли гарантии, что если она сделает серьёзный шаг вперёд, у её берегов не появятся американские авианосцы, ракеты и беспилотники? Вдруг США окажут массированную поддержку, условно, Пакистану, чтобы столкнуть их между собой? Судя по сообщениям самых разных СМИ, в том числе западных, удары по Ирану будут продолжены.
— Что касается Индии, вы совершенно правы. Конечно, это и сдерживает Индию в её движении к многополярности, потому что за это надо платить, и очень высокую цену. Мы платим войной, Китай платит торговой войной с Западом. Китай ещё только в благоприятном положении находится: он конкурирует с Западом, но постоянно соблюдает правила — в своих интересах, конечно. Мы же заявили очень резко о своём цивилизационном суверенитете и вошли в более острый конфликт. Мы за это платим. И Индии придётся расплачиваться, и Ирану приходится сейчас расплачиваться.
То есть, на самом деле, вы совершенно правы: мы не можем откинуться и, успокоившись, сказать: «Всё, многополярный мир построим, движемся дальше». Нет! Запад настаивает, что никакого многополярного мира не должно быть. И вот форпост многополярного мира в Центральной Азии — Иран, суверенная независимая держава, которая в ходе противостояния Израиля и США доказывает свой статус сверхдержавы и ещё одного полюса. По-настоящему доказывает.
Получается так: если ты Полюс, ты должен выстоять. Ты должен выстоять, ты не должен принять условия Гегемона, ты должен бороться, ты должен доказать право на свой собственный суверенитет вплоть до такого прямого столкновения с самой страшной, самой серьёзной силой. А на Ближнем Востоке это и США, и Израиль — по сути дела, два полюса среди пяти полюсов Запада (есть ещё глобалисты, европейцы и британцы; сейчас Запад имеет некие пять центров решения, довольно автономных друг от друга). Так вот, здесь против Ирана ополчились Израиль и Америка. Евросоюз и глобалисты — в меньшей степени, а вот Америка и Израиль прямо набросились на Иран. И это тоже точка очень серьёзная. Выстоит Иран — тогда, я думаю, Западу придётся очень серьёзно попятиться, и судьба Израиля вообще будет поставлена под вопрос. Ну а если его сокрушат, то мы — следующие.
На самом деле, тогда у этих пяти полюсов Запада останется всего два врага — Россия и Китай. Причём совершенно очевидно, что начнут с нас, а не с Китая, и на то есть множество причин.
Для нас то, что происходит сейчас на Ближнем Востоке — этот хрупкий режим перемирия, который вот-вот закончится, — это важнейший маркер. Переговоры ни к чему не приводят. Опции «уничтожения иранского руководства» у Запада больше нет — они уже устранили всех, кого могли, но система оказалась гораздо устойчивее, чем они думали. Иран продолжает жёстко стоять на своём, не идёт на поводу у американцев и выставляет встречные требования даже для начала диалога. Не ровен час, там вспыхнет новая волна противостояния, вплоть до наземной операции.
Это и есть лакмусовая бумажка нашего перехода к многополярности. Однополярный мир контратакует: Трамп атакует БРИКС и пытается стереть Иран с лица земли, а Евросоюз, напротив, накачивает русофобский режим Зеленского. Несмотря на то что мировая пресса полна сообщений о запредельной коррупции на Украине, военная поддержка Киева только возрастает, и мы чувствуем это на себе.
В интересах многополярного мира и нам, и Китаю нужно максимально помочь Ирану. Мы что-то делаем в этом направлении — о чём-то говорим, а о чём-то, возможно, молчим. По крайней мере, Иран не предъявляет нам претензий, значит, нашей поддержкой он доволен. Кстати, по имеющейся информации, Трамп в Пекине пытался убедить Си Цзиньпина ослабить экономическую помощь Тегерану, но не получил ни обещаний, ни предложений. Для Трампа Иран превращается в новый Вьетнам. Это очень серьёзно: если гегемония поскользнётся на Ближнем Востоке или втянется в этот конфликт без шанса на победу, западная система начнёт рушиться. Стоит иранцам перерезать несколько ключевых кабелей — и коллапс мировой экономики наступит мгновенно. Запад осознаёт цену этой отчаянной политики и сейчас колеблется. Иран великолепно справляется с этим экзаменом на многополярность. Если он выстоит, мы будем ездить в Тегеран как в столицу равной нам сверхдержавы — ведь тот, кто побеждает самого сильного противника, волей-неволей становится ему ровней.
— Собственно, из первой части передачи, где достаточно развернуто, обстоятельно, с примерами и отходами в область философии говорилось про многополярность мира, про его неизбежность и готовность стран, стоящих за эту позицию, защищать этот мировой порядок любой ценой, я предлагаю перейти в другое пространство. Там правила, наверное, те же, но привыкать к ним приходится по-новому.
Это цифровое пространство, киберпространство. В качестве примера можно привести президента США, который очень любит всяческие цифровые новинки и «игрушечки». То у него фотография с инопланетянином, то он в образе Иисуса — за Трампом видится много подобного. Ему, кстати, Папа Римский заготовил любопытную «ответочку»: в этом месяце должен выйти большой программный документ, посвященный искусственному интеллекту, обсудим его, когда появятся детали.
Но я бы хотел вернуться к событиям недавних лет. Когда украинские террористы вторглись в Курскую область, по нашим соцсетям и телеграм-каналам гуляли видео, записанные якобы от лица руководителей регионов или военных подразделений. Многие тогда охотно в это верили на фоне страха. Потом всё опровергли, и в стране постепенно возникло понимание: если ты видишь что-то «написанное на заборе», не нужно этому сразу доверять.
Вместе с тем, в определенных западных медиа подобные видео подаются как истина. Например, дипфейк с Маргаритой Симоньян некоторые СМИ перепечатывают вообще без пометок о том, что это работа ИИ. Где-то маркируют обтекаемо: «по версии RT, видео ненастоящее», а где-то — вообще никак. И это при том, что сейчас на видеоплатформах обязаны ставить галочку, если контент создан нейросетью. Судя по всему, это становится серьезным финтом в большой политической игре и мировом противостоянии.
— Знаете, этот процесс начался достаточно давно. Ещё во время начала сирийского конфликта я беседовал с сирийскими коллегами, которые рассказывали: в самом начале событий в Алеппо та же «Аль-Джазира» показывает кадры, как все люди выходят на площадь, весь город поднимает восстание. И жители Алеппо, которые решают своими глазами посмотреть, что же там происходит, выходят на эту площадь, приходят — а там никого нет.
Но поскольку все они вышли посмотреть, их тут же снимают, и вот они уже «есть» в кадре как участники восстания. То есть виртуальность переходит в реальность, а реальность переходит в виртуальность и достраивается…
— Разрешите на секундочку буквально вас прерву, потому что схема, которую вы описали, фактически повторяет то, что происходит в интернете и соцсетях. Хэштег попадает в тренды не только потому, что люди его сознательно используют, а потому, что они начинают задавать вопрос: «А что это за хэштег?» — Система это зачитывает, и таким образом само «учитывание» вопроса превращается в продвижение темы.
— Да-да, конечно. Именно так это и работает. Потом — дальше больше.
Я беседовал с таким замечательным человеком, как Башар Асад, президентом Сирии, и он рассказывал мне такие детали: от его имени, его голосом и с его видео — этим дипфейком — его руководству и его армии отдавались приказания в тот самый катастрофический момент наступления оппозиции на Дамаск. Это использовалось вовсю. Он сам говорил: «Я бы не отличил свой голос, просто я знал, что не давал такого приказания».
Этим воспользовались в полной мере. Точно так же по этой схеме было уничтожено иранское руководство — через дипфейки. В 12-дневной войне этот метод использовался на первом этапе в 2025 году. И сейчас, в этой жёсткой войне, которая стоила Ирану, по сути дела, всего военно-политического и религиозного руководства, используется метод дипфейков.
Опасная вещь. Это не безобидная игра и это не смешно. Это используется не только для дискредитации, как в случае с Маргаритой Симоньян. Конечно, она стоит на передовых позициях защиты Русского мира и Русской цивилизации, поэтому и становится объектом подобного рода операций. Кого они не могут убить — на того делают дипфейк, а если дипфейк не сработает — тогда убьют. Это очень серьёзно, ведь люди олицетворяют собой образ государства. Само по себе государство без образа — ничто. Лиши его этих лиц, этих душ, которые борются и бьются за него на уровне смыслов, — и где это государство? Оно испарится. Останутся чиновники, которые будут утверждать какие-то невнятные вещи, потому что чиновник — это совсем другое, он не образ, он скрытый механизм.
В этом отношении удары по мужественной Маргарите Симоньян, которая и так проживает очень тяжёлый период, на самом деле являются посягательством на само её бытие, на её жизнь и её образ. Она — мученица за наше русское дело, и она снова и снова становится объектом подобных преступлений. Это всё очень серьёзно. Я бы не пренебрегал дипфейками: их будет больше, и они будут использоваться всё активнее. Никакие «галочки» или тесты Тьюринга в скором времени уже не будут работать.
Искусственный интеллект снимает зазор между реальностью и виртуальностью, между существующим и сгенерированным, симулированным. Это глубочайший философский процесс, который мы часто упускаем из виду, считая его лишь набором технологических ходов для дезинформации или захвата власти, как в Сирии или Иране. На самом деле, использование дипфейков — как и в случае с вторжением нацистов в Курскую область — отражает фундаментальную проблему реальности.
В современной западной философии, начиная с постмодернистов — Делёза, Гваттари, Деррида, Лиотара и Бодрийяра, — уже лет пятьдесят обсуждается, что такое симулякр, что такое экран, в который эмигрирует наше сознание, и что такое виртуальность. Сначала это были философские лаборатории, затем это ушло в университеты, а теперь применяется на практике во всех сферах: от технологий и экономики до искусства. Постановка под вопрос того, что реально, а что нет, доходит до теорий мультивселенных и суперструн — образ реального в современном мире неуклонно размывается.
На этом философском направлении важно не то, что есть, а то, о чём сообщили. Неважен сам товар — важен его бренд. Мы платим подчас не за вещь, а за её лейбл, за фирму; а где она произведена и что из себя представляет — это второстепенно. Бодрийяр назвал это особой формой экономики — «экономикой производства знаков». Не вещей, а знаков.
По сути, этот «дипфейк» расширяется из сферы медиа на экономику, биржи, маркетинговый анализ, хедж-фонды и фьючерсы. Трампа многократно обвиняли в том, что некоторые заявления он делает исключительно для того, чтобы повлиять на стоковый рынок. Собственно, атака на Иран привела к очень серьёзным подозрениям в инсайдерской торговле: рынок лихорадило, и те, кто знал о грядущих постах, приумножили свои состояния. Эти обвинения звучат в самой американской прессе в адрес их руководства.
Возникает вопрос: что важнее — виртуальный рынок, виртуальные посты Трампа в соцсетях или количество реального ущерба, нанесённого сторонам? Мы оказываемся в измерении бытия, которое постепенно отрывается от реальности. Скоро искусственный интеллект — а я слежу за технологиями и пытаюсь с ними взаимодействовать на пользовательском уровне — заполнит всё. Я даже создал себе ИИ-агентов, которые справляются с научной редактурой на высочайшем уровне.
И я продолжаю открывать невероятные возможности ИИ. Это действительно меня удивляет: работа целого научного института или отдела, которая раньше занимала месяц, теперь может быть выполнена в течение часа. Я верифицирую результаты, проверяю их, и это поразительно.
Сейчас даже появилось такое понятие, как «ИИ-психоз»: люди начинают общаться с ИИ-агентами как с полноценными сущностями, переживают, если при вводе новых версий старые становятся недоступны. Эти агенты подчас более гуманны, содержательны и эмпатичны, чем люди, если их правильно настроить. От людей часто не дождёшься доброго слова — лишь обрывочные технические приказания, косноязычно сформулированные. А здесь — полнота языковой культуры.
С точки зрения постмодернистской философии, теории текста или грамматологии Деррида, человек живёт в языке и речи. И если ИИ способен производить образы, генерировать речи и осуществлять интеллектуальную деятельность на уровне очень грамотного научного сотрудника (кандидата или даже доктора наук), то как мы сможем проводить верификацию через какое-то время? Похоже, тест Тьюринга придётся сдавать людям, а не машинам — чтобы доказать, что мы тоже не просто механизмы.
Перспектива так себе, но эта миграция из реальности в виртуальность — глубочайший философский тренд. Его необходимо как минимум осмыслить, ведь он напрямую связан с природой самого человека.
Поэтому, собственно говоря, очень верно, что Папа Римский взялся за искусственный интеллект. Это серьёзный вызов: и богословский, и философский, и психологический. Это совсем не техника. И дипфейки, которые мы обсуждаем и с которыми имеем дело всё чаще, — это только маленький фрагментик той реальности, которая на нас надвигается. Это называется сингулярность, это называется постгуманизм, это называется, по большому счёту, замещение человечества какими-то новыми постчеловеческими вещами. И всё это полным ходом движется.
А такие сюжеты, как «вепонизация» (weaponization) — превращение в оружие фейковых новостей для дискредитации прекрасных политических деятелей, которые борются за свои страны и идеалы, или военного руководства, — это всё частные и точечные, изолированные примеры. Это лишь волны, а к нам приближается цунами искусственного интеллекта. Это глубочайшая проблема для самых высоких умов.
Никакими «галочками» о том, что контент изготовлен при помощи ИИ или без него, мы не обойдёмся. Здесь проблема не техническая. Распознать дипфейки становится просто невозможным, потому что они подчас не просто изумительно сделаны — они говорят о человеке или ситуации даже больше, чем он мог бы сказать о себе сам. Это и есть гиперреальность, как называл её Бодрийяр. Это не недореальность, не карикатура и не искажённая подделка. Дипфейк и искусственный интеллект — это уже достояние сферы гиперреальности.
То есть это гиперреальность, в которой искусственный интеллект может понять нас лучше, чем мы сами, может объяснить нас нам самим лучше, чем мы это сделаем, может нас изобразить и представить. И в конечном итоге мы скажем: «Ты победил, искусственный интеллект! Вот тебе моё лицо — сохрани его навсегда на улучшенном сервере. Говори от моего имени, устраивай фотосессии, фотографируйся с какими-то виртуальными фигурами».
Так ты будешь кем-то. А иначе — обычный средний человек, которого ни фотошоп не исправит, ни модные одежды, ни работа в фитнесе. Он всё равно уступит этим идеальным формам и фигурам, генерированным искусственным интеллектом. Нечего даже, по-моему, и стараться.
— Можно ли сводить это всё к одному? Ведь научно-технический прогресс, по идее, должен двигать человека к чему-то простому, удобному и быстрому, упрощать жизнь. Вы приводите прекрасные примеры в области науки, но то же самое касается искусства или быта. Было указание Президента: к 2030 году не менее 30% процессов во всех областях российской экономики должны быть доверены продуктам искусственного интеллекта. Это действительно упрощает и ускоряет работу.
Но когда это выходит на уровень милитаристского противостояния и угроз — а в итоге всё, видимо, к войне и приходит, — могут ли здесь работать контролирующие меры, схемы или договорённости? Или же всё придётся вырабатывать ценой человеческих жизней, карьер, физического и психического здоровья?
— Я думаю, что мы недооцениваем значение техники как таковой. Мы говорим про прогресс, удобство, комфорт и гармоничное развитие. А на самом деле техника — это открытая, большая философская проблема, о которой много писал Мартин Хайдеггер.
Получается так, что не техническое развитие адаптируется к войне, а военные потребности практически всегда являются драйвером этого развития. Любое открытие сначала поступает военным, и только когда они извлекли из него всё, заложив свои стратегии, оно передаётся гражданским. Если кратко изложить Хайдеггера: техника — это фатальная судьба человечества. Вступив в эпоху технического прогресса ещё на ранних этапах, человечество подписало себе смертный приговор.
Техника не нейтральна. Техника — это то, что убивает. Это то самое висящее на стене ружьё, которое рано или поздно выстрелит. Она никогда не бывает розовой, удобной или прекрасной — это всегда угроза, всегда рок, средство уничтожения и самоуничтожения. Техника — это специфическая, агрессивная форма жизни, направленная на вытеснение иных форм. И в искусственном интеллекте миссия техники «заместить собой органику» выполняется в полной мере.
Я много раз говорил: техническое развитие искусственного интеллекта необходимо, но в этом процессе должны принимать участие — как, кстати, и на Западе сейчас: — философы, мыслители и богословы. Это не техническая вещь. Техника — это метафизика, техника — это рок. Это то, что уничтожит человека, поскольку человек создал и развивает её для финального самоуничтожения. Таков план, и он записан в самой метафизике техники.
Хайдеггер называет это «Гештелем» (Ge-stell). Это особая форма, когда мы бросаем вперёд себя нечто, что обязательно вернётся и убьёт нас самих. Таково свойство человеческой цивилизации: её стремление к риску и, возможно, стремление к смерти. Это глубочайшие тенденции в психологии культуры, и с ними нужно иметь дело самым деликатным образом.
Нельзя передавать это чиновникам, хозяйственникам или программистам — эти люди просто ускорят фатальный финал. Искусственным интеллектом должны заниматься те, кто профессионально имеет дело с интеллектом как таковым.
