Я еду на Саур-Могилу под звуки мощного набата

Александр ПрохановАлександр Проханов

— Александр Андреевич, здравствуйте, это Гамов Александр. Скажите, будет ли, на ваш взгляд, вашим героям интересен ваш роман? Потому что одно дело в Москве здесь читают то, что происходит в Донбассе, а другое дело – сами донбасцы.

— Ну, вот сейчас вокруг моей персоны и романа очень много интересного – диалогов, пресс-конференций, и через несколько минут я выезжаю на Саур-Могилу, где происходит действие моего романа. И я жду встречи с моими героями, очень волнуюсь, думаю, что это важное событие и в моей личной жизни, и в жизни донбасской культуры.

— Вы же впервые выносите свое произведение на суд тех, кто страдает на ваших страницах, а потом — погибает, кто мужественно отстаивает наши идеалы? В первый раз у вас такое случилось?

— Если речь идет об этом романе, то да. Вот недавно он вышел в Москве, я не очень торопился его анонсировать, в «Комсомольской правде» я рассказывал об этом романе. Но никакой широковещательной презентации я не устраивал до вот этой встречи на Саур-Могиле. Поэтому, повторяю, я выношу эту книгу на суд моих героев в особом месте. Потому что Саур-Могила — это особое место, и это амвон, с которого много слышно, с которого многое видно и ты сам в этом амвоне находишься под прицелом огромного количества самых разных оптических систем…

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА

Когда опрокидывают память

…Ярость, с какой уничтожался монумент на Саур могиле, была безумным порывом. Этот порыв опрокидывал не монумент, а событие, которому тот был посвящен. Опрокидывал память о победителях. Обращал вспять время, в котором страшными трудами и тратами добывалась Победа. Выскребал, выкалывал из времени эту Победу. Снаряды и пули уничтожали не памятник, не металлические изваяния, а тех, кто прошел по Донбассу, сметая захватчиков. Павших героев убивали вторично.

Рябинина ошеломила эта ярость и ненависть. Это чудовищное колдовство, совершаемое с помощью снарядов и взрывов. Это было злобное волшебство, подобное тому, что совершает злой чародей, выкалывая глаза фотографии, прокалывая ей сердце, опуская в ядовитый раствор. И у живого человека начинают слепнуть глаза, случается сердечный приступ, он чахнет от неведомой немощи. За прицелами украинских пушек, в башнях украинских танков сидели колдуны, которые всаживали снаряды в металлических воинов, стремились убить тех, кто когда-то убил захватчиков.

Рябинин ощущал эту схватку незавершенной войны, бурлящий завиток истории, в котором он оказался…

Рябинин смотрел на выбоину в танковой башне, на упавшую под ноги голову танкиста, на застрявший в бетоне хвостовик мины. И здесь была та же ярость, та же ненавидящая страсть. Желание вонзиться вглубь истории и оттуда изменить ее ход. История, окаменевшая в монументе, уловленная в недвижные скульптуры, ожила. Вырывалась из бетона. Превратилась в чудовищный вихрь.

Рябинин чувствовал себя вовлеченным в этот вихрь. Он оказался на войне, которая не закончилась 70 лет назад, а продолжалась. Смысл этой войны открылся здесь, на вещей горе, и заключался в том, чтобы не отдать Победу. Не проиграть ее, добытую Родиной в смертельной схватке…

— Александр Андреевич, из того, что я читал, у вас там оптимизма все-таки не хватает, на мой взгляд. Потому что сама ситуация не вселяет этот оптимизм? А вот сейчас вы, может быть, нас успокоите, может быть, вы видите какой-то переломный момент, может быть, вы перепишите какие-то страницы своего романа?

— Нет, тот роман, который ты читал, дорогой мой друг, это оптимистическая трагедия. А во время войн и революций именно этот жанр является самым достоверным, когда во время великих крушений совершаются подвиги, жертвы, огромные погребения и рождение нового мира…

Сегодня я вот провел первую ночь в Донецке, я засыпал под пушечную канонаду, гремели орудия до позднего вечера. Ночью шел проливной дождь, через окно у меня шумел такой ливень летний… А утром я проснулся под звон колоколов. Неподалеку от отеля храм — и бил такой набат, густой, такой бархатный, мощный. И вот сейчас под эти звуки я отправляюсь на Саур-Могилу.

— Берегите себя, Александр Андреевич. Вы то же название оставили у романа?

— Да. «Убийство городов».

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА

Схватка на Саур Могиле

…Рябинин проснулся, оттого, что автомат соскользнул с колен. Они остановились у высокой одинокой горы, на которой уступами поднималась лестница, По ее сторонам на склонах, похожие на утесы, были воздвигнуты монументы. Вся гора напоминала огромный памятник, уставленный изваяниями.

— Саур Могила, — комбат Курок заглянул в автобус. — Здесь в сорок третьем шли страшные бои за Донбасс. И теперь, как тогда, Саур Могила переходила из рук в руки. На вершине шли рукопашные. Уцелевшие ополченцы вызывали огонь на себя. Там похоронены герои. Там же мы похороним наших павших товарищей.

Рябинин, набросив на плечо автомат, стал подниматься от подножья к вершине. Когда-то здесь двигались торжественные толпы, гремела музыка, пестрели букеты цветов. Теперь он один совершая восхождение. Далекая вершина манила его, словно кто-то ждал его на горе.

На склоне валялись перевернутые, ржавые танки, сожженные бэтээры, подбитые боевые машины пехоты. Их опалил адский огонь, превратил людскую плоть в пепел, а металл покрыл ядовитой окалиной. Каждую машину с растерзанными гусеницами, оторванной башней, лопнувшим корпусом настиг удар ненависти, и эта ненависть висела в воздухе, дула из пробоин, жгла горло.

Огромный барельеф надвигался. Выкрашенный алюминиевой краской, был посвящен подвигу пехотинцев, отбивавших у фашистов Донбасс. Из бетонной стены выступали лица, вставали в атаку бойцы, развевались плащ-палатки. Мощные скулы, сжатые брови, расширенные, глядящие из бетона глаза. По этим лицам, по атакующим пехотинцам, по их штыкам, автоматам, знаменам гвоздила украинская артиллерия, стреляли танки, били «грады». Вырывали глаза, отсекали губы, сверлили дыры в груди.

Под ногами Рябинина валялись оторванные носы, срезанные кисти рук, отломанные надбровные дуги. Он обходил их, боясь наступить. Все было усыпано осколками, металлической крошкой. Монумент был в метинах от бесчисленных пуль.

Главы из романа "убийство городов"

…Было солнечно, ярко. На площади сверкал и переливался фонтан. Торжественно и помпезно сияли колоны с капителями. Памятник Ленину высился твердо, незыблемо. Толпа теснилась к памятнику. Ее сдерживала цепь ополченцев. На земле стояли красные гробы. Два десятка открытых гробов с белыми простынями, под которыми бугрились руки, стопы. Виднелись головы, одинаковые в своей неподвижности и обращенности к небу.

Рябинин стоял в ряду автоматчиков, близко от гробов, напоминавших красно-белую клавиатуру. В одних лежали ополченцы батальона «Марс», в других мирные жители, погибшие при бомбардировках и авиа-налетах.

Он видел Козерога, его узкое, с провалившимися щеками лицо, острый нос и выпуклые желтые веки, под которыми, казалось, все еще страстно трепетали глаза. Лицо чеченца Адама казалось задумчивым и печальным, без его обычной яркой улыбки и яростного блеска зеленых глаз. Осетин Мераб насупился, сдвинул брови, и щеки его покрывала синяя отросшая щетина. Калмыцкий казак Валерий обратил к солнцу скуластое лицо, и, казалось, сладко дремал, топорща колючие усики. Серб Драгош закрыл глаза, чтобы свет солнца не отвлекал его от какой-то важной, до конца не додуманной мысли. Каталонец Аурелио тихо улыбался, словно слушал далекую, сладкую музыку. Рядом с ополченцами в гробах лежали две маленькие девочки с притихшими личиками, усыпанные цветами. Старик с большим лбом, на котором белела перевязь с церковной молитвой. Пожилая женщина в темном платке с горько склеенными губами, словно ей не дали доплакать.

Ухал оркестр. Сверкал фонтан. Била далекая артиллерия. На трибуне, у микрофона стояли городские мужи, ополченцы. Знакомый священник в подряснике, с боевым жилетом, держал на груди икону Богородицы. Рябинину казалось, что он знает эту площадь многие века. С первого посещения до сегодняшнего дня протекла целая вечность. Жизнь и смерть батальона «Марс».

Первым говорил священник. Держал перед собой икону, ту самую, к которой прикладывались уходившие в бой ополченцы. Рокотал молитвенное песнопение густым басом, сливавшимся с раскатами далекой артиллерии.

«Со святыми упокой, Христе Боже, рабов твоих, и де же несть болезней печалей, воздыхания. Но жизнь бесконечная».

— Братья, — обратился он к площади, поднимая над головой икону, — Сей образ благословлял на праведное сражение героев. Богородица каждого целовала в уста, отпуская на смертный бой. И она же теперь встречает героев в Царствии Небесном. Каждого целует в уста и ведет к столу. Этот стол стоит в райском саду под деревьями с дивными плодами. И за этим столом сидят все, кто отдал жизнь свою за святую Русь, от начальных времен и до наших дней. И прислуживает за трапезой сам Иисус Христос. Насыщает их хлебом, который есть его тело. Поит вином, которое есть его кровь. Герои вкушают из рук Христа и обретают бессмертие.

Голова у Рябинина плыла. Он слушал священника и вспоминал, как чеченец Адам ломал лепешку, деля ее по-братски, и эта лепешка была телом Господним. Вспомнил, как пил из источника ключевую воду, и эта сладкая вода была кровью Господней. Но где-то в травах, не погребенный, не отпетый, с крестом на пробитой груди, лежит украинский солдат. И есть ли ему место за райским столом? И есть ли место за этим столом Рябинину?

Вторым говорил городской муж, круглолицый, с пепельной бородкой, в сером костюме, на котором цвел георгиевский бант:

— Донбасс смотрит на вас, павшие герои, и льет слезы. Россия смотрит на вас, и Кремль склоняет перед вами свои башни. И кремлевские звезды роняют на ваши лица свои слезы. Здесь, в Донбассе, мы сражаемся за свои земли, свои шахты, свои пороги. Но мы сражаемся за матушку Россию. Россия посылает к нам на помощь лучших своих сыновей, но пусть она пришлет нам танки, самоходки, зенитки, «грады». Тогда мы будем жечь фашистские танки, сбивать фашистские самолеты, и реже будут звучать над павшими героями поминальные молитвы. Вас же, павшие братья, мы похороним на Саур — Могиле, где стоят великие памятники героям минувшей войны. И где уже похоронены ополченцы, схватившиеся с врагом в рукопашную и вызвавшие огонь на себя.

Рябинин смотрел на лица в гробах с запечатанными устами и окаменелыми веками. И думал, что теперь в нем поселились все их души, и он, уцелевший в бою, станет воевать один за них за всех. Весь батальон «Марс» вселился в него, и он, Рябинин, и есть теперь батальон «Марс». Они, лежащие в гробах, не отпустят его с этой войны.

Выступал плечистый, бритый наголо, рыжебородый комбат. В бороде скрывался шрам, который мешал ему говорить, и он говорил толчками, проталкивая слова сквозь боль. Рябинин помнил его в первый день своего приезда, день, который казался теперь бесконечно удаленным.

— Мой позывной «Курок». Я командир батальона «Аврора». Козерог был мой друг. Мы вместе выбирались из Днепропетровска. Когда нас окружили отморозки батальона «Айдар», Козерог вырвал из гранаты чеку и поднял руку. Мы прошли сквозь их строй, и никто не посмел выстрелить. Козерог был звездный человек. Он мечтал построить на других планетах царство света. Мы построим это царство здесь, в Новороссии. Именами павших героев назовем улицы и площади новых прекрасных городов. Всех, кто остался от батальона «Марс», зову к себе, в батальон «Аврора». Да здравствует Советский Союз!

Рябинин держал у груди автомат. Подумал, что ни разу за эти три дня не вспомнил о книге. Книга, ради которой приехал сюда воевать, перестала быть его целью. Война, которая унесла его боевых товарищей, война, которая погрузила его в свою пучину, война, которая поселила в нем души погибших товарищей, — война сама стала его целью. Он избежал гибели благодаря мимолетной вспышке, блеснувшей в голове Козерога. Эту вспышку послал Козерогу кто-то неведомый, управлявший войной, ведущий счет смертям. Ему, таинственному, было угодно, чтобы Рябинин продлил свою жизнь и продолжал воевать. Один за всех, уцелевший в роковом бою.

— Будем прощаться! – траурным голосом произнес городской начальник.

Площадь онемела. Сверкал фонтан. Налетел горячий ветер, колыхнул в гробах белые простыни, и казалось, что это шевельнулись убитые.

Из толпы, сквозь цепь ополченцев, пробилась женщина в черном платье и черной накидке. Рябинин узнал в ней Матвеевну, что работала в столовой и провожала их на ступенях. Кинулась к гробам, запричитала захлебываясь:

— Ой, вы сыночки мои горькие, ненаглядные! И куда вы теперь едите, отбываете, что я вас опять провожаю! И кто вас там без меня напоит, накормит, ласковое слово скажет! Мамочки ваши не знают, что вы здесь лежите, и глазоньки ваши закрыты, солнышка не видят! Вы говорили мамочкам, что едите в хорошее путешествие, а сами лежите здесь, и мамочки вас не видят! Как же вам было больно помирать, и никто вам доброго с лова не сказал! Все говорят, — мир, мир, а у нас здесь война, и скоро нас никого не останется! Кто же нас теперь защитит и спасет, когда вы нас покидаете! Вы повидайте моего сыночка Лешеньку, и скажите, что мамочка его так скучает, рубашечку его целует, фотокарточку его на груди носит! Возьмите меня с собой к моему сыночку Лешеньке! Ох, да у меня нет больше сил! – она упала на гроб, в котором лежал осетин Мераб, и слепо гладила его поросшие щетиной щеки.

Вслед за ней, взмахивая черными рукавами, как птица, вылетела из толпы молодая женщина с белым бескровным лицом. Упала на колени перед гробиками, где лежали две девочки. Забилась, запричитала:

— Доченьки мои, кровиночки мои ненаглядные! Леночка, Катенька, это я, ваша мамочка! Что вы на мамочку не смотрите, не целуете! Такая у нас беда черная, страшная! Как вы играли, как друг друга любили, какие я вам игрушки дарила! Туфельки вам купила, на вырост, думала, что подрастете, и туфельки вам будут в пору! Не уберегла вас, доченьки, собой не прикрыла! Пусть бы меня, а не вас, бомбой убило! Зачем он, изверг такой, к нам прилетел и бомбу сбросил! Разве не было у него мамочки? Пусть его теперь разорвет на мелкие кусочки, и следа от него не останется! А мне теперь без доченек жить до самой смерти! Уж лучше мне утопиться!

Она упала без чувств, и другая женщина поднесла ей пластмассовую бутылку с водой, вливала в рот.

Площадь всхлипывала, стонала, рыдала.

— Закрыть гробы! – раздалась команда. Гробы накрыли красными крышками. Застучали молотки, заблестели на солнце гвозди. Подкатил КАМАз, тот самый, в котором провожатый Колун доставил добровольцев в Донецк. Колун был суров, деловит. Руководил ополченцами, загружавшими в кузов гробы и жестяные венки. В грузовичок поменьше поставили гробы с девочками и стариком. Грузовичок в сопровождении нескольких автомобилей направился на городское кладбище. А КАМАЗ с автобусом, где сидели ополченцы, и среди них Рябинин, двинулись к далекой Саур Могиле.

Рябинин оглянулся. Толпа расходилась. Сверкал фонтан. Лежал на асфальте обрывок кумача.

Из автобуса Рябинин видел идущий впереди КАМАЗ. Из кузова с поднятыми бортами выглядывал разноцветный краешек венка.

Комбат Курок катил впереди в помятом Лендровере. Ополченцы на блокпостах отдавали честь. На обочину дороги из попутных городков и селений выходили жители, провожали колонну.

Рябинин смотрел на степные просторы, на белые пшеничные нивы, темно-зеленые посевы кукурузы, на поля подсолнухов с тысячами золотых лиц, обращенных к проезжавшей колонне. Он задремал, держа на коленях автомат. Круженье среди степных взгорий, мягких увалов, речек с белыми известковыми кручами перетекло в круженье его сновидений.

Ему снилось ночное зимнее озеро с синей луной, и он держит у глаз осколок прозрачного льда, в котором переливается и дробится луна, и кто-то, родной, стоит рядом с ним, отбрасывая лунную тень. Он видел ярких огромных рыб, их золотые глаза, алые жабры, рыбы выскальзывают из его рук, ходят ходуном на дне лодки, рассыпая серебряную чешую. Он видел голубую морскую протоку с розовой гранитной глыбой, в лунках которой скопилась дождевая вода, и в протоке, поднимая стеклянную волну, плывет олениха и за ней олененок, их темные, кроткие, отражающие море глаза. Он поднимается на высокую гору, фиолетовую, благоухающую жаркими земляничными ароматами. Хватает находу сладкие ягоды, тающие на губах. На вершине горы разрушенная деревянная церковь, сизая от ветров и дождей. С ее шаткой колокольни открываются лесистые дали и бесчисленные голубые озера. Из этих лесов и озер кто-то смотрит на него, родной и любимый, сберегающий его своей добротой и любовью. Эти сны накатывались, как чудесные волны. Явились из чьей-то неведомой жизни.

Рябинин проснулся, оттого, что автомат соскользнул с колен. Они остановились у высокой одинокой горы, на которой уступами поднималась лестница, По ее сторонам на склонах, похожие на утесы, были воздвигнуты монументы. Вся гора напоминала огромный памятник, уставленный изваяниями.

— Саур Могила, — комбат Курок заглянул в автобус, — Здесь в сорок третьем шли страшные бои за Донбасс. И теперь, как тогда, Саур Могила переходила из рук в руки. На вершине шли рукопашные. Уцелевшие ополченцы вызывали огонь на себя. Там похоронены герои. Там же мы похороним наших павших товарищей. Машины поднимутся на вершину по серпантину. Кто хочет, может подняться пешком.

Рябинин, набросив на плечо автомат, стал подниматься от подножья к вершине. Когда-то здесь двигались торжественные толпы, гремела музыка, пестрели букеты цветов. Теперь он один совершая восхождение. Далекая вершина манила его, словно кто-то ждал его на горе.

На склоне валялись перевернутые, ржавые танки, сожженные бэтээры, подбитые боевые машины пехоты. Их опалил адский огонь, превратил людскую плоть в пепел, а металл покрыл ядовитой окалиной. Каждую машину с растерзанными гусеницами, оторванной башней, лопнувшим корпусом настиг удар ненависти, и эта ненависть висела в воздухе, дула из пробоин, жгла горло.

Огромный барельеф надвигался. Выкрашенный алюминиевой краской, был посвящен подвигу пехотинцев, отбивавших у фашистов Донбасс. Из бетонной стены выступали лица, вставали в атаку бойцы, развевались плащ-палатки. Мощные скулы, сжатые брови, расширенные, глядящие из бетона глаза. По этим лицам, по атакующим пехотинцам, по их штыкам, автоматам, знаменам гвоздила украинская артиллерия, стреляли танки, били «грады». Вырывали глаза, отсекали губы, сверлили дыры в

груди.

Под ногами Рябинина валялись оторванные носы, срезанные кисти рук, отломанные надбровные дуги. Он обходил их, боясь наступить. Все было усыпано осколками, металлической крошкой. Монумент был в метинах от бесчисленных пуль.

Ярость, с какой уничтожался монумент, была безумным порывом. Этот порыв опрокидывал не монумент, а событие, которому тот был посвящен. Опрокидывал память о победителях. Обращал вспять время, в котором страшными трудами и тратами добывалась Победа. Выскребал, выкалывал из времени эту Победу. Снаряды и пули уничтожали не памятник, не металлические изваяния, а тех, кто прошел по Донбассу, сметая захватчиков. Павших героев убивали вторично.

Рябинина ошеломила эта ярость и ненависть. Это чудовищное колдовство, совершаемое с помощью снарядов и взрывов. Это было злобное волшебство, подобное тому, что совершает злой чародей, выкалывая глаза фотографии, прокалывая ей сердце, опуская в ядовитый раствор. И у живого человека начинают слепнуть глаза, случается сердечный приступ, он чахнет от неведомой немощи. За прицелами украинских пушек, в башнях украинских танков сидели колдуны, которые всаживали снаряды в металлических воинов, стремились убить тех, кто когда-то убил захватчиков.

Рябинин ощущал эту схватку незавершенной войны, бурлящий завиток истории, в котором он оказался. В Москве, собираясь в Донбасс, он не чувствовал грозных смыслов, явленных на этой вещей горе.

Вершина звала его, словно оттуда раздавался громоподобный голос: «Иди ко мне»!

Он поднимался выше туда, где тусклым алюминием сиял второй монумент. Он был посвящен подвигам советских танкистов. Из стены выступали танковые корпуса и башни, круглились пушки. Танкисты в шлемах выглядывали из люков, вели свои стремительные машины среди горящих городов. По ним гвоздила украинская артиллерия. Жгла «тэтридцатьчетверки», косила танкистов, останавливала вал победителей.

Рябинин смотрел на выбоину в танковой башне, на упавшую под ноги голову танкиста, на застрявший в бетоне хвостовик мины. И здесь была та же ярость, та же ненавидящая страсть. Желание вонзиться вглубь истории и оттуда изменить ее ход. История, окаменевшая в монументе, уловленная в недвижные скульптуры, ожила. Вырывалась из бетона. Превратилась в чудовищный вихрь.

Рябинин чувствовал себя вовлеченным в этот вихрь. Он оказался на войне, которая не закончилась семьдесят лет назад, а продолжалась. Смысл этой войны открылся здесь, на вещей горе, и заключался в том, чтобы не отдать Победу. Не проиграть ее, добытую Родиной в смертельной схватке. Эти абстрактные, не трогавшие душу суждения, которые казались напыщенными, приторными, лишенными достоверности, вдруг грозно и ослепительно открылись на Саур Могиле. Обнаружили себя обгорелыми самоходками, расстрелянными монументами, кудрявой сталью минных осколков.

Вершина звала его, и он восходил по ступеням, слыша трубный глас: «Иди ко мне»!

Третий монумент, как огромный, разрезавший гору волнорез, был посвящен летчикам, воевавшим в небе Донбасса. Моторы, пропеллеры, крылья со звездами, летчики, ведущие машины в лобовые атаки, пикирующие на колонны вражеских танков. И все они были подвержены ударам ненависти. Украинские зенитки сбивали советские самолеты. Украинские пулеметы расстреливали в воздухе парашютистов. Украинские «грады» сжигали на крыльях звезды.

Рябинина сотрясали удары, будто в него вонзались снаряды, буравили пули, обжигали взрывы. Он чувствовал страшное напряжение схватки, которая проходила не только здесь, на земле, но и в запредельных высях. Там сталкивались непомерные силы, сражались космические вихри. И эта поднебесная схватка отзывалась на земле искореженной бронетехникой, изуродованным бетоном, запахом сгоревшего металла.

«Иди ко мне»! – звала вершина. Это был трубный глас, который хотел открыть ему тайну мира. Дать в руки скрижаль с законами этого мира, где идет непрерывная схватка, и тьма вторгается в свет, и свет побеждает тьму. Ему хотели дать книгу, за которой он явился на эту войну.

Он достиг вершины. Еще недавно здесь высилась огромная стела, подобье штыка, воздетого в небо. Теперь эта стела, срезанная залпами «градов», лежала на земле, придавив металлического солдата. Рябинин тронул ладонью железный висок, ощутив глубинное биение.

На вершине ревел ветер. Здесь было семь свежих могил. На крестах висели венки. Трепетали флаги Донецкой республики, стяги батальона «Восток». В могилах покоились те, кто оборонял гору и вызвал огонь на себя.

На вершине ревел ураган, словно дула труба. Хлопали над могилами флаги. Свистела арматура взорванной стелы. Ветер падал из неба, словно был открыт небесный люк, и оттуда раздавался голос: «Ты! Ты! Ты!»

В этом ветре был Тот, Кто призвал Рябинина на вершину, повелел написать заповедную книгу. С этой вершины открывался весь мир, все континенты, и все они были охвачены битвой. И он, летописец, станет двигаться по войнам, закрывать глаза павшим, исполняя завет горы.

Рядом с могилами были выкопаны свежие ямы. В них опускали гробы с бойцами батальона «Марс». Рябинин кидал землю в яму, прощаясь с усопшими. Вместе со всеми пускал из автомата прощальные очереди.

Выпили из пластмассовых стаканчиков поминальные сто грамм. Комбат Курок, с лысой головой, проталкивая сквозь рыжую бороду мучительные слова, сказал:

— Больше нет батальона «Марс». Но есть батальон «Аврора». Кто хочет, переходите ко мне.

Федя Малой и Шатун решили податься к казакам. А Рябинин остался с Курком.

Могилы были засыпаны серой комковатой землей. С вершины горы открывались синие дали, чувствовалась кривизна земли. Словно летел космический корабль.

Ополченцы возвращались к автобусу. Колун садился в свой видавший виды КАМАЗ.

Рябинин отстал от остальных. Извлек из кармана жестяную коробку с красной наклейкой. Открыл и посыпал могилы семенами марсианских цветов. Пройдут дожди, могилы превратятся в цветочные клумбы, и над ними расцветут волшебные радуги.

* * *

На позиции он сменил Лавра, который, зевая, кивнул на батальонное знамя, установленное у мешков с землей:

— Курок хочет устроить парад батальона. Для поднятия духа. А чего его поднимать? Выше некуда, — и пошел, положив автомат на плечо, как лопату. Одни ополченцы сменяли других. Рябинин видел Ромашку, Завитуху, Артиста, которые рассаживались перед траншеей, на зарядных ящиках, лицом к заре, и смотрели на нее, как смотрят птицы перед восходом солнца.

Услышал режущий, секущий свист. Черный взрыв расщепил соседнюю хату, метнул ввысь ошметки. Горячий воздух толкнул Рябинина в грудь, залепил пробками уши. Еще один взрыв среди улицы рванул огнем, просвистел осколками, и взрывная волна докатила до Рябинина свой пыльный жар. Взрывы впивались в село, вонзались в сады и хаты, вспарывали, перетряхивали, как лежалое одеяло. Свистели осколки. Металлический свист несся среди черного дыма, срезанных яблонь, горящих

домов.

Рябинин, оглушенный, спрыгнул в траншею. Видел, как ополченцы бегут из домов на позицию, пригибаясь, словно над ними свистело лезвие. Завитуха юлой повернулся в прыжке и спрыгнул в окоп. Артист сполз в траншею, утягивая за собой трубу гранатомета. Лавр, не успев добраться до хаты, семенил обратно, оглядываясь, вжимая голову.

Появился Курок. Выпучив глаза, кричал в рацию, без шапки, лысый, с рыжей метлой бороды.

Рябинин сжался в окопе. Чудище вновь появилось и разыскивало его среди дыма и пламени. Взрывы шли валом, от пшеничного поля, занавешивая малиновую зарю серой мутью. Перекатывались через окоп, сотрясая грунт, и Рябинин видел, как рядом отломился от стенки окопа кусок земли и засыпал проход.

Взрывы катились в село, отыскивая Рябинина среди хат. Уходили в далекий луг, надеясь найти его среди травяных оврагов. Возвращались обратно. Свистело, хрустело, чавкало, словно огромные зубы изгрызали село. Дергались красные глазницы. Чудище среди поломанных яблонь и горящих домов выискивало Рябинина.

Он лежал на дне окопа, вдавливая лицо в землю. Видя близко у глаз стрелянную автоматную гильзу. Хребтом чувствовал свистящие над окопом осколки. Затылком ждал, когда удар упадет сверху, смешивая кровь с землею. Страх его был без мыслей, похож на непрерывный бессловесный крик. И вдруг, среди ужаса и безумья, слыша, как перекатываются по селу убийственные удары, подумал о Валентине. Удары нацелены на цветущую клумбу, на корзину яблок, на томик Пушкина с цветком колокольчика. На нежную белизну в вырезе платья, на солнечные локоны и на тот беззащитный рыдающий звук в ее голосе, которым она умоляла ее пощадить. Это он, Рябинин, побывал в ее доме и навлек несчастье. Чудище ищет в ее доме Рябинина, харкая огнем и металлом.

Он испытал страстный порыв бежать к ней, выхватить из черного взрыва, накрыть собой, унести на руках прочь из села, в овраги, холмы, куда не достанут взрывы. Он стал карабкаться из траншеи, но бурный, как клекот, голос комбата, остановил его:

— Танки! Бить с прицельной дистанции! – сгибаясь в окопе, прижимая к бороде рацию, комбат вызывал артдивизион, расположенный на соседнем участке:

— «Гром», Я — «Курок»! Меня атакуют танки! Поддержи огнем, «Гром»! – следом, переключая волну, связывался с батальонной артиллерией, состоящей из двух трофейных пушек, — Пушкарь, мать твою! Спишь? Выдвигайся на прямую наводку!

Рябинин занял место в стрелковой ячейке и смотрел, как в пшеничном поле вздымаются и оседают взрывы. Сквозь косую завесу пыли мутно краснела заря, чернел одинокий, подбитый Жилой танк, и к нему приближались другие танки. Они выделялись темными брусками, шли широким фронтом. Рябинин стал их считать. Насчитал двенадцать, сбился. Стал пересчитывать, теперь их было восемнадцать. Сбился снова. Казалось, танки, как жуки, вылезают из земли и начинают ползти. Их было двадцать, или больше. За ними с интервалами катили бэтээры. Взрывы далекой, укрытой в холмах артиллерии создавали завесу, за которой приближались машины.

Рябинин лбом, переносицей, испуганным пылающим мозгом чувствовал приближение упорной жестокой мощи. Эта мощь шла на зыбкую цепь ополченцев. Издалека, не стреляя, уже вдавливала в село свою броню. Накатывала волну неодолимого истребления, от которого цепенела воля, и бессильно немели руки.

Рябинин увидел, как по улице, толкаемая ополченцами, подкатила пушка. И вторая, мелькнув в проулке, исчезла среди дыма на левом фланге.

Внезапно взрывы смолкли. Пыль оседала. Рябинин, оглушенный, чувствуя, как попавшая за ворот земля, колет спину. Оглядывал траншею. Артист, прижимаясь к брустверу, выставил гранатомет. Лавр прильнул к пулемету, и в ленте тускло желтели патроны. Завитуха, и впрямь похожий, на упругий завиток, сжался, уложив рядом с собой сразу два автомата. По траншее пробежал начштаба и что-то докладывал комбату. Тот поправлял знамя, потревоженное взрывной волной.

«Как она там? Надо к ней! Живи, живи, моя милая»!» — Рябинин смотрел на село, беззвучно повторял ее имя. Но теперь оно пахло не яблоками, а гарью.

Из танковых пушек полыхнуло. Взрывы ударили в окраину села, словно кто-то огромными горстями черпали землю, швырял на крыши, рушил в траншею. За спиной Рябинина лязгнула пушка. Била вдоль улицы прямой наводкой. Ей вторила другая, скрытая в садах. Врытый в землю трофейный танк грохал, посылая снаряды над головой ополченцев. И уже летели из окопа кудрявые трассы гранат, стучали пулеметы, и Рябинин всадил длинную долбящую очередь в косолапый, переваливающийся с боку на бок

танк.

Он отбивал армаду брони от села, от клумбы с «золотыми шарами», от корзины яблок, от цветка, лежащего среди ветхих страниц. Отбивал от своей ненаглядной, которая рыдала среди гор

ПОДЕЛИТЬСЯ
Александр Проханов
Проханов Александр Андреевич (р. 1938) — выдающийся русский советский писатель, публицист, политический и общественный деятель. Член секретариата Союза писателей России, главный редактор газеты «Завтра». Председатель и один из учредителей Изборского клуба. Подробнее...