Мне обидно за моего героя, как и за себя самого

Юрий Поляков

Роман Юрия Полякова «Любовь в эпоху перемен» читатели увидят на Московской книжной ярмарке в сентябре, а разговоры уже идут: давно у нас так не писали про власть, про перестройку, про любовь, про жизнь. Про любовь — в особенности. Недаром же известный критик Владимир Куницын обмолвился: «Если идти вслед за героями Полякова, выйдешь на бунинские темные аллеи».

Сегодня в «КП» — отрывок из нового романа. Но прежде — небольшое интервью с писателем.

— Юрий Михайлович, а почему любовь — именно в эпоху перемен? Что, в перестройку она была особой? Или это прием, чтобы «подсластить» роман?

— Любовь — это уже перемена в жизни, иногда временная, иногда окончательная. А если смятение чувств совпадает с колоссальными историческими сдвигами, с изменением привычного мира, то все и воспринимается острее. Мои герои сошлись в разгар перестройки, когда уже стало понятно, что ветер обновления надует в подол России «неведому зверюшку». Вообще попытки художественно и мировоззренчески освоить эпоху перемен 1985 — 1991 годов с учетом опыта последующей четверти века у нас не было. Я снова оказался, извините, первопроходцем.

— И сколько можно вспоминать перестройку? Это же не Великая Победа 1945-го и не полет Гагарина в космос. Ну что она дала — лишь глоток свободы и геополитическую катастрофу — развал СССР.

— Вот потому и надо вспоминать, постигать, дешифровывать, демифологизировать, чтобы снова, взыскуя, так сказать, глотка свободы, не обпиться сивухой «общечеловеческих ценностей», от которых мутнеет разум, пропадает воля и национальные богатства, а геополитическое похмелье длится десятилетиями. Ведь только сейчас люди начали догадываться, кем в сухом историческом остатке оказался Горбачев и почему 80-летие ему отмечали не в Кремле, а в лондонском «Альберт-холле». Можете вообразить, чтобы юбилей Коля или Рейгана отметили в Колонном зале Дома союзов? То-то и оно…

— Судя по отрывкам, вы очень уж откровенно расписали изнутри нашу журналистскую кухню. Обидно…

— В том, что случилось с нашей страной в 90-е, журналисты, «гранды гласности», виноваты не меньше, чем партократы вроде Ельцина и страдающие манией величия вроде Гайдара. Именно журналисты обесценили слово, считая правдой и навязывая другим собственные заблуждения. Об одном таком «борце за свободу слова», главном редакторе еженедельника «Мир и мы» Геннадии Скорятине, — мой новый роман. Мне тоже обидно за моего героя, как и за себя самого. Готовлюсь к либеральной истерике и готов соответствовать…

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА «ЛЮБОВЬ В ЭПОХУ ПЕРЕМЕН»

«БЕЗ БЕРЕГОВ»

…В дверь заглянула Телицына.

— Можно заходить? — спросила она с такой тоской, словно Скорятин был не редактором, а стоматологическим садистом с волосатыми ручищами.

— Жду вас с нетерпением.

В кабинет уже просачивались сотрудники и рассаживались вокруг длинного стола — каждый на свое исконное, годами насиженное место. Занять чужой стул считалось преступлением. Как в школе.

Гена, будучи рядовым сотрудником, сам не любил ходить на планерки, сначала под тяжкие разносы Танкиста, а потом под изысканные выволочки Исидора. Всякое начальство — источник повышенной опасности и несправедливых притеснений. Что поделать, иначе нельзя. Руководитель обязан быть недовольным. Всегда. Лишь порой, пробив тучу угрюмства, тонкий лучик благоволения может коснуться избранного, но не часто, нет: похвала развращает подчиненного, как женщину — бесперебойные подарки.

Возглавив после падения Шабельского «Мымру», он решил воплотить мечту каждого журналиста, вышедшего в начальники, — переустроить жизнь редакции на разумных, честных, справедливых, творческих основах. На собрании трудового коллектива новый главный торжественно объявил, что отменяет унизительную слежку за коллегами: кто когда пришел и ушел с работы.

— Все мы люди взрослые и сами знаем, где быть, сколько и зачем. Мне нужны не усидчивые задницы, а думающие головы и пишущие перья!

— И в книге отмечаться не надо? — уточнил осторожный Галантер.

— Нет, не надо! Журнал посещений я отменяю.

В ответ Гена получил шквал обожания, восторженный шепот в курилке: дожили, дожили до доброго царя! А через неделю в редакции нельзя было найти никого, чтобы поручить написать пустячную, но срочную заметку или отправить на задание. Даже дежурные по номеру исчезли, а мертвецки пьяная «свежая голова» Паровозов спал, уткнувшись в подписные полосы. Через месяц реформатор в 10:00 лично стоял у входа и записывал в возрожденный фискальный гроссбух всех опоздавших и прогулявших, потом собственноручно собирал бюллетени, придирчиво разглядывая треугольные печати. Дисциплину удалось восстановить через полгода.

Настрадавшись от мелочной опеки начальства, Гена, воссев, пообещал: главная редакция отныне не вмешивается в политику отделов, не правит, не режет, не заворачивает тексты, доверяя гражданской и профессиональной зрелости журналистов! Кончилось тем, что все как ненормальные ударились в маленькие и большие гешефты. Галантер в каждый номер совал материалы о том, что Молдавия должна вернуться в лоно матери Румынии, а в благодарность ему ящиками везли «Белого аиста» и звали в Бухарест на разные конференции. Бунтман выискивал во всех гениях Земли Русской еврейскую кровь, находил, даже в Пушкине, и радостно оповещал об открытиях читателей. Его звездным часом стала статья «Дмитрий Иванович Мендель». Ребята из общества «Охоронь», несмотря на доказательность текста, обиделись за создателя периодической системы и набили журналисту в подворотне морду. Потнорук замучил статьями о голодоморе, устроенном параноиком Сталиным, причем если поначалу речь велась о сотнях тысячах жертв, то со временем дошло до десятков миллионов, и ненька Украина должна была по этой статистике обезлюдеть как Марс. Подло обманутый дольщик Бермудов развернул в «Мымре» жесткую войну с недобросовестными застройщиками из фирмы «Капитель», а Солов обнаглел и стал материться как в рифму, так и белым стихом.

Показала власть кулак

И пугает плахой.

Нам не страшен ваш ГУЛАГ!

И пошли вы на ..!

Кончилось совсем плохо: к Скорятину в кабинет вломились три высокогорных мордоворота и с нехорошей вкрадчивостью спросили:

— Э-э, в чем дэло, уважаемый? Мы тэбе отгрузили дэсять тонн зэлени. Гдэ интэрвью?

— Какое интервью?

— С Георгием Отаровичем.

— С кем, с кем?

— С Гогуладзе.

— С Тифлисиком? — ахнул главный редактор и вспотел ягодицами.

— С Георгием Отаровичем! — строго поправили абреки.

— А кто у вас взял деньги?

— Надын.

— У него и спрашивайте!

— Он сказал: тэбе отдал.

— Мне? Ясно. Разберемся и вернем…

— Или пэчатай, или двадцать тон давай. За обыду! — смягчились суровые дети ущелий.

Едва они ушли, взбешенный Гена метнулся по кабинетам, чтобы убить мерзавца. Надин был обнаружен во дворе, он восковым «полиролем» натирал бока новой «тойоты», красной, как белье нимфоманки.

— Можно по собственному желанию? — без слов поняв, что случилось, попросил негодяй.

— Можно! — кивнул Скорятин и ключом провел роскошную борозду по безукоризненному капоту.

Напечатать интервью с самим Тифлисиком без ведома Кошмарика было невозможно. Большие люди попадали на полосы «Мымры» только с ведома хозяина. Позвонить и спросить тоже нельзя: заподозрит корысть, а еще хуже — двойную игру — и вышвырнет на помойку, как Исидора. Отказать бандитам — еще опаснее: подстерегут у подъезда и проломят голову битой. Гордого редактора «Земли и воли» так изуродовали, что теперь он ездит в инвалидной коляске, оборудованной мочеприемником. А какой мужик был — каратист, полиглот, оптовый покоритель дамских сердец. Никого не боялся. И на тебе! Особых денег у Гены тогда еще не было. Помучившись, он поведал о своем горе Марине. Она покачала головой и продала сарьяновскую «Женщину с дыней». Как раз хватило на то, чтобы откатить двадцать тысяч бандюганам и съездить с детьми в Эмираты.

Выгнав Надина, Скорятин навсегда прикрыл эру милосердия и объявил, что теперь ни один материал без его визы на полосу не попадет. Если кто-то будет использовать газету в личных целях, вылетит на улицу немедленно. Конечно, гешефты не прекратились, но стали скромнее и деликатнее. А на лице главного редактора навсегда застыло выражение геморроидального неудовольствия.

«ГОСУДАРСТВЕННАЯ ЗАВИТУШКА»

…Гена поморщился и решил позвонить Оковитому — своему человеку в администрации. Познакомились они лет десять назад в Карловых Варах. Пока голые жены лежали в целебной грязи и говорили о ничтожестве летней коллекции «Макс-Мары», мужчины шли к источникам, однако сворачивали в пивницу. По пути Оковитый, увлекавшийся курортной собственностью, указывал на отреставрированные отели и называл звонкие фамилии владельцев — олигархов, политиков, чиновников, оборотистых мастеров культуры.

— Казимирыч, а это чей домишко? — простодушно спросил Скорятин, когда они миновали затейливый особняк с двумя каменными крестоносцами, подпиравшими фронтон.

— Этот? — вяло переспросил Оковитый.

— Этот.

— Без передачи?

— Могила!

— Мой.

В тот день, сплоченные общим секретом, они насосались пива с бехеровкой до скупого братского мычания и стали друзьями. Толик, сын Казимирыча, как раз закончил МГУ, и Гена взял его на работу. В отличие от отца, парень оказался на редкость тупым, природа на нем даже не отдохнула, а просто вырубилась. Писать он не умел, и зачем его понесло на журфак, никто не знал. Зато юноша говорил на трех языках — испанском, английском, чешском: в этих странах у папы имелась недвижимость. Толя промаялся в редакции год, играя на компьютере в покер, собирая цепочки из скрепок и склоняя к спортивному сексу практиканток, а также зрелых сотрудниц, утомленных постельной бесприютностью, которая обострялась во время корпоративных пирушек. Наконец папа пристроил его в ЮНЕСКО. Но дружба, точнее, взаимная заинтересованность не ослабла, продолжилась. Через «Мымру» Оковитый вбросил в народ пару компроматиков, понадобившихся ему в аппаратной борьбе, тихой и опасной, как забавы с ручным тарантулом. А Гена проверял через сановного приятеля слухи, которые окутывали Кремль, словно пикантные пересуды грешный дом.

— Привет, Казимирыч, это я… Жив?

— Полу… жив.

— А что так?

— Бумаг много. Знаешь, кто больше всех пишет?

— Писатели?

— Нет. Чекисты. Мы на втором месте. Писатели на третьем.

— Здорово сказал! Ну а как там наш Кио?

— Кто ж его поймет? Народный артист! — ответил Оковитый с той мягкой иронией, какая встречается лишь у чиновников и врачей-венерологов. — Вчера ходил как опущенный. Утром на совещании улыбался. А потом снова загрустил…

— Думаешь, отобьется?

— По уму-то, не должен он отмазаться. При Сталине за такое просто расстреливали. Но теперь у нас гуманизм без берегов. Да и людей нет. Совсем нет, понимаешь?

— Еще бы! Второй год нормального ответсека не могу найти. Как Анатолий?

— Да ну его к лешему! На француженке женится.

— И хорошая девушка?

— Как тебе сказать… Я бы не отказался. Но не совсем она француженка. Темненькая. Помнишь, мы с тобой в Карлушах «крушовицей» баловались? Такого же вот цвета. Привет дедушке Ле Пену из колониального прошлого.

— Ну, это ничего, вот если бы как «черный козел»…

— Не успокаивай! Неизвестно еще, какие внуки вылезут.

— Слушай, а на тебе это… не отразится?

— Брось ты, отец за сына не отвечает. У наших тут дети хрен знает куда разъехались… Один даже в ЦРУ служит. И ничего. Говорю же, людей совсем нет. Ладно, если что узнаю, сразу отзвоню.

— Спасибо!

— Маринка пьет?

— Пьет.

— Береги ее! Пьющая жена — залог свободы.

Скорятин положил трубку и вздохнул. С надежными, исполнительными людьми в самом деле вышла засада. В 1990-е самые энергичные и смышленые ломанули в бизнес, где за пару лет можно было омиллиониться, если есть связи или наглость, а лучше — то и другое вместе. При рычагах остались косорукие романтики с баррикад да еще те, кто умел брать взятки и откаты. Жулье. Но не это самое печальное. Когда, радея о державе, подворовывают, не беда: дело, как говорил Карлсон, житейское. Беда в другом: при пьяном ЕБНе — вышибли всех, кому Держава была хоть чуточку дороже мамоны, турнули всех, кто обладал государственной завитушкой в мозгах. Отовсюду, как навозники на свежую лепешку, набежали «наоборотники». Их даже не хватало, как в 1917-м расседланных местечковых буянов. Из-за границы выписывали. Самолетами из Америки в Москву на работу летали. Срочно требовались ломатели и крушители. Особая склонность! Гена еще в раннем отцовстве, водя Борьку на ребячью площадку, заметил: дети делятся на две разновидности, первые, высунув язык, возводят в песочнице домики, а вторые норовят, улучив момент, разрушить. Одни потом на руинах плачут от горя, а другие хохочут от восторга. Есть еще и третьи: сосут палец и млеют от своего мудрого невмешательства.

В 1990-е понадобились ломатели. Ведь только они могли быстро и весело развалить совок до основания, не задумываясь, не жалея. Как бабушка Марфуша-то говорила? «Кто комель тешет, кто удаль тешит». Снесли. А дальше? Дальше — надо строить. На обломках не поцарствуешь. Снова понадобились нормальные, тщательные люди, выросшие из тех детей, что усердствуют в песочницах. Но мало быть просто нормальным. Хорошего чиновника без государственной завитушки не бывает, как не бывает скрипача без слуха, боксера без удара, а писателя без слова. Впрочем, по¬следнее теперь вовсе не обязательно, пишут романы как чешутся. А с завитушкой — надо искать, взращивать, лелеять, точно дедушка Мичурин яблочки со вкусом ананаса. Но поздно, поздно… Где-то написано, что в русской армии был такой обычай: если полк шел в последний бой, в тылу оставляли от каждой роты одного офицера, двух унтеров и десять рядовых — на развод, чтобы из новобранцев, деревенских увальней, вырастить новый полк с прежними традициями и геройством. Похоже, в 1991-м на развод или совсем не оставили, или очень уж мало…

…Зазвонил мобильный.

— Ну, Палыч, у тебя нюх, как у сеттера! — хохотнул Оковитый.

— Что такое?

— Кио вызвали наверх.

— На самый?

— Да. Теперь или грудь в крестах, или голова в кустах. Перезвоню.

Скорятин взял в руки фотографию и с тоской по¬смотрел на белокурую девушку в сером берете.

— Да, Ниночка, это тебе не Тихославль!

«ЧАЙНИК»

В приемной сидел тощий старичок в коричневом пиджаке, похожем на френч. Желтая клетчатая рубашка была застегнута на все пуговицы, синие лыжные брюки с белыми лампасами заправлены в серые сапоги-луноходы. На коленях посетитель держал красную папочку — в такие вкладывают по¬здравления к памятным датам. Ольга, увидев шефа, отвела глаза: оберегать начальство от «чайников» входило в ее прямые служебные обязанности.

— Геннадий Павлович, это к вам! — виновато прощебетала она.

— Ко мне? Э-э-э…

— Николай Николаевич, — подсказала секретарша.

— Николай Николаевич, а мы разве с вами договаривались?

— Я вам звонил, но вы все время в команди¬ровках! — тонким обиженным голосом ответил ви¬зитер.

— Ну не все время. Вы преувеличиваете! Сейчас я, видите, на месте. — Главред отвечал «чайнику», как и полагалось, с доброй терапевтической улыбкой.

— Вижу и много времени у вас не займу. — Старик по-военному встал и одернул френч.

— А по какому вы вопросу, если не секрет? — задушевно поинтересовался Скорятин, предчувствуя муку.

— По важному. Могу сообщить только один на один! — пришелец глянул на Ольгу с недоверием.

— Хм… Проходите в кабинет!

Пропустив «чайника» вперед, Геннадий Павлович наклонился и с тихим раздражением спросил секретаршу:

— Это кто еще такой?

— Не знаю! — шепотом ответила она. — Месяца два звонит. Сегодня утром тоже. Я объяснила: вы

уехали, а он, поганец, был в здании и видел, как вы шли… на третий этаж.

— Предположим. А в редакцию впустили зачем?

— Он сказал Жене, что хочет оформить льготную подписку. Хитрый!

— Вот и отправили бы его в распространение.

— Я предлагала. Он уперся: только к вам. Я хотела Женю позвать, а дедок стал за сердце хвататься…

— Плохо!

— Симулянт, наверное.

— Симулянты тоже умирают. Ладно. Если попрошу чаю, вы минуты через три зайдите и скажите, что меня срочно вызывают…

— Куда?

— В Кремль. Придумайте что-нибудь! Меня ни¬кто не искал?

— У вас там, на столе, мобильный обзвонился…

— Опять оставил. Склероз.

— Геннадий Павлович!

— Что?

— Муж, кажется, все знает! — с торжественным ужасом сообщила она.

— Не сознавайтесь ни в коем случае. Мужчины доверчивы, как индейцы. Господи, только «чайника» мне сегодня не хватало!

…Когда-то, на заре гласности, в «Мымру» тянулись ходоки со всего СССР — за правдой, защитой, помощью, советом. Стояли к знаменитому журналисту в очереди, как к доктору, исцеляющему мертвых. Редакционные коридоры заколодило мешками с письмами, присланными в рубрику «Граждане, послушайте меня!». Люди не только жаловались, просили помощи, сигналили о недостатках, нет, они заваливали газету идеями, проектами, рацпредложениями, открытиями, — особенно много было планов добычи всеобщего счастья. Веня, помнится, бегал по редакции и всем показывал трактат учителя физкультуры из Кременчуга. Тот грезил приспособить вулканы под реактивные двигатели и превратить Землю в космический корабль, скитающийся по Вселенной в поисках лучшей доли.

— Гений! Новый Чекрыгин! — кричал Шаронов. — О великий русский космизм!

— Но это же бред! — возражали ему.

— Бред — двигатель прогресса!

Он телеграммой вызвал гения в Москву, они пропьянствовали неделю — тем и кончилось. Случались, правда, дельные предложения. Например, кому-то пришла мысль за перевыполнение плана выдавать трудящимся премии не деревянными рублями, а бонами, которые получали советские заграничные труженики. Отоваривать чеки предлагалось в тех же самых ненавистных «Березках», переведенных на круглосуточный режим работы. По расчетам, производительность труда должна была взлететь на фантастическую высоту и обеспечить стране мощный рывок в соревновании экономических систем. Несли в редакцию и практические изобретения. Народный алхимик из Целинограда привез клей с красивым названием «Навсегдан», сваренный в гараже из подручных материалов. Чудо! Мазнули под ножками стула, и через пять минут оторвать мебель от пола не смог даже здоровенный Ренат Касимов, еще не покалеченный в Чечне. Съезжая из зубовского особняка, приклеенный стул так и оставили — он буквально врос в пол, оправдывая название клея. Умельцу вручили диплом и фотоаппарат «Зенит». Где он теперь, Кулибин? Пропал, наверное. Имелось у самородка еще одно изобретение, так сказать, внеконкурсное: капал какую-то хрень в метиловый спирт, и тот становился этиловым. Обпейся!

А после 1991-го люди сникли, разуверились, отупели, выживая, и не стало проектов скорейшего процветания, безумных идей блаженной справедливости, замысловатых подпольных изобретений. Ничего не стало. Слишком жестоким оказалось разочарование. Даже жалуются теперь в газету редко: не верят, что помогут. Несправедливость стала образом жизни. Гена попытался возродить знаменитую рубрику «Граждане, послушайте меня!». И что? Ни-че-го. Пришло несколько писем, в основном от психов. В редакцию ходят теперь только «чайники», от них не спасают ни охрана, ни кодовые замки.

…Главный редактор ободряюще кивнул посетителю, который всерьез устроился за длинным столом и хмуро озирал кабинет, особенно интересуясь Большой тройкой, читающей «Мир и мы». Скорятин нашел в бумагах свой телефон и проверил, кто звонил. Так и есть: пять непринятых вызовов от «помощницы сенатора Буханова». Спохватилась!

Ощутив в сердце болезненное удовлетворение, он сел напротив незваного гостя и с профессиональным дружелюбием спросил:

— С чем пришли?

— Сколько у меня времени?

— Пять минут. В шесть планерка.

— Планерка у вас уже была. — Николай Николаевич строго посмотрел на собеседника. — Вы, конечно, думаете, я сумасшедший? — Взгляд у него был водянистый.

— Ну что вы!

— Не отпирайтесь! Все так думают. Циолковского тоже считали чокнутым, а теперь он — памятник. Но и это не важно.

— Что же важно?

— Важно то, что я вам сейчас скажу. Ваш кабинет проверен?

— В каком смысле?

— В смысле прослушки.

— Разумеется. Я весь внимание!

— Минуточку! — «Чайник» достал из папки проволочную рамку и поднял над головой.

Контур чуть дрогнул в его кулаке.

— Прослушки нет. Но энергетика черная. Очень!

Естествоиспытатель покачал головой и спрятал прибор, потом несколько раз глубоко вздохнул, размял пальцы, ловко поймал что-то в воздухе, размахнулся и выбросил прочь.

— Я почистил ваш аурофон.

— Спасибо! — душевно поблагодарил Гена.

— Тогда ответьте: народное достояние присвоили два десятка инородцев, которых мы вежливо именуем олигархами. Это нормально? Погодите, не отвечайте! Это только первый вопрос. Теперь — второй. Десять лет страной правил пьяница. Это как? Мы резали линкоры, отпиливали боеголовки, а американцы обкладывали нас по периметру. Кто ответил? Никто… А вам не интересно, почему русские женщины, самые целомудренные в мире, стали поголовно проститутками и совокупляются черт знает с кем? Это мой второй вопрос!

Гена вспомнил рыжий переходящий лоскут Алисы, сытую улыбку Маугли и молча согласился с «чайником». Нет, Зоя никогда бы так с ним не поступила. Никогда!

КП 21.08.2015