Нынешний век требует от нас небывалого мужества. Мужество — и путь, и цель пути. Но на нём — препятствие: страх. Страх особый: животный, реликтовый, парализующий. Он подобен тому, что переживают узники в пещере из платоновского мифа. Они сидят в полумраке у костра, боясь поднять головы, и судят о мире лишь по жутким теням, что отбрасывает этот потаённый мир на глухую стену.
Такой страх во все времена пытается прижиться в человеке: густеет, ширится, давит. Чтобы вытеснить из себя мучительную тьму, человек воплощает её в чём-то вне себя, отождествляет с чем-то неодолимым или непредсказуемым: со стихией, с вирусом, с машиной, с цифрой…
Но есть иной страх — страх Божий: созидающий, укрепляющий, одухотворяющий. По слову Феофана Затворника, «когда есть страх Божий, то, значит, дух ваш жив и благодать Божия действует в вас». Этот страх сподвигает бояться лишь одного — остаться без Бога: уснуть в Гефсиманском саду, впасть в маловерие во время шторма, не осмелиться ступить на воду, когда Он зовёт тебя.
Два страха борются за человека, воюют за его сердце, как тьма и свет. Любое слово и дело в мире определяется этой борьбой. Она не прекращается ни на миг, никому не обещает покоя. Но вот тёмный страх находит себе новое воплощение — искусственный интеллект. Новая тень на глухой стене растёт, скалится, гасит сполохи света. Но здесь уже не только наша мнительность. Есть лукавые силы, которые умело овладели этим страхом: те, кто стремится сегодня к бессмертию любой ценой и в любой форме. В этой гонке они готовы обессмертить смерть, они согласны пребывать в мире, где не завершился даже первый день творения, где тьма ещё не отделилась от света.
Эти поборники вечной смерти говорят: «Если мы не можем обессмертить человеческое тело, то мы обессмертим языковую личность». Человек умирает, но от него остаётся сумма текстов и высказываний, личный словарь, грамматический строй, набор суждений. Эту языковую сумму можно спросить о том, что человек не застал в своей земной жизни, и искусственный интеллект сгенерирует ответ.
Но не будут ли дурно пахнуть мёртвые слова? Не заилится ли живая река речи, если искусственно рождать суждения о настоящем из сказанного в прошлом? Так Достоевский и Толстой тоже могут заговорить о нашем веке. Да, они современны и одновременны нам. Они современны даже тому, чему ещё предстоит случиться. Но это благодаря живой одновременности и «надвременности» смыслов, а не слов. Смыслы одного человека через годы и века сделать живыми способен лишь другой человек, который тоже порождает смыслы. Бессмертная смерть оживляет оболочку, а не сущность. Любое рукотворное бессмертие — всегда прокрустово ложе. Оно отсекает от человека нечто — оболочку, внешний образ, действие, суждения — и говорит: «Се человек».
В этом дурмане пойдут и дальше: станут создавать целые лаборатории по языковому клонированию, взращивать жуткие словесные гибриды, скрещивая в текстах тех, кто при жизни были непримиримыми врагами. Героев и предателей, злодеев и праведников дерзнут слить воедино. И не будет в таком слове ни явной правды, ни явной лжи — одно лукавство. Неправедное бессмертие влечёт за собой неправедное рождение — мертворождение. И не придётся ли всем, кто это затевает, однажды, сокрушаясь, произнести: «Человек умер, потому что мы убили его. Человека не стало, потому что мы расчеловечили его»?
Но теперь дерзают не расчеловечить, а обезличить. Нужно было пройти долгий путь, чтобы человек стал личностью. И стал он ей только тогда, когда личностью стал Бог, когда Творец был осознан как живой собеседник. Античный Космос был холоден и далёк, безлик и безгласен. Абсолют не звал и не откликался. Славянский Перун и скандинавский Один сидели к человеку спиной, им не было до него дела, их можно было умилостивить, но от них невозможно было дождаться любви.
«Стучите, и отворят вам», «Се, стою у двери и стучу» — вот диалог двух личностей: человеческой и Божественной. Не услышать однажды ответа на свой молитвенный стук, не открыть в заветный час разделяющей двери — это и есть страх Божий в человеке, страх личности остаться без Личности. Потому посягательство искусственного интеллекта на языковую личность — а ведь прежде всего в языке проявляется как личность человек — это посягательство на Личность Божественную, на Слово, что было у Бога. Это провозглашение творчества без Творца. Это покушение на Адама, что выполнял в райском саду задание Бога: именовал всё сущее.
Неминуемо перед человеком должен был открыться фронт, на котором ему предстояло выступить против бессмертной смерти. Этим полем брани стала Специальная военная операция. Борьба за исторические территории, за историческую правду, за память обернулась для нашего Отечества борьбой за человеческую личность. Человек, ведомый страхом Божьим, стал обретать мужество и опыт, не вместимый ни в какой искусственный интеллект, стал порождать настоящее, в котором былые слова не компилируются, а преображаются. Действительность не остаётся нема, она отзывается на прежде неведомые смыслы, движется к ним, как к горизонту. «Час мужества пробил на наших часах, / И мужество нас не покинет».
Наступает час подлинного бессмертия. Жизнь ищет новые именования для новых явлений, и оттого русский человек по-прежнему — языкотворец. Он свидетельствует. Его язык не в завершённых словарях и не в суровых грамматиках, а в живой речи.
«И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово».
