О новом романе Александра Проханова.
«Ты думаешь, у райских врат тебя встретит апостол? Там будет Т-34-ка, прозрачная, сияющая, лучистая», — сказал мне однажды Проханов, вдохновлённый поездкой на «Уралвагонзавод», и я почувствовал, как из этой по-прохановски дерзновенной мысли разрастается новый роман. Танк, ворвавшийся в писательское сознание из действительности, вот-вот должен был вернуться в жизнь одухотворённым литературой.
С первых своих книг Проханов увлечённо описывал техносферу. В том не было извечного эсхатологического страха перед творением рук человеческих, не было противопоставления естеству. Прохановская машина всегда становилась не образом смерти, а образом жизни. Писатель любовался ею, как иные любуются могучим дубом, грациозной птицей, сильным зверем. Проханов, как в дни творения, населял свои романы подводными лодками, крейсерами, ледоколами, истребителями, атомными станциями, комбинатами, мостами, автомобилями. Давал им имена, примирял с природой. В таком стремлении «всё сущее — увековечить, безличное — вочеловечить» преодолевалась граница между живым и неживым, материей и духом, подобно тому, как она преодолевается в иконе.
Каждый новый прохановский роман рождал нового насельника этой литературной техносферы. Долгожданный танк обещал явиться, как грозный слон в армиях древнего мира. Но он явился, словно цветок, словно наливной колос, словно ягода, брызнувшая красным посреди поляны.
Таким представил в Музее современного искусства своё изделие герой романа «Милый танк» — художник-дизайнер Ядринцев. Грозное оружие он сплёл из снопов пшеницы, ветвей берёзы, душистых трав. От танка пахло не соляркой, а грибами и смолистой корой. Танк был даром русского леса. Таил в себе древесный код вечной жизни.
Но не только художник сотворяет творение, но и творение сотворяет художника. Автор проживает жизнь собственного создания, наполняется им, уподобляется ему, и если создание меняет сущность, художник меняется вместе с ним. Художник перерождается, следуя за созданием.
Танк, его идея из выставочного зала влечёт Ядринцева в цеха «Уралвагонзавода». Там дизайнеру открываются особые творцы — заводские рабочие, открывается особое инженерное, конструкторское искусство. В основе такой оборонной эстетики — труд. Труд — владыка этого цехового, артельного, соборного мира. Соборные творцы танков — предвестники людей, что когда-то вернутся в райский сад, искупив первородный грех праведным трудом. Ядринцев счастлив быть сопричастным этому искупительному, благодатному действу, рад войти в возвращённый рай. Его растительная инсталляция меняет кожу, сбрасывает листья и травы, но лучистая идея танка остаётся. Она движется по заводскому конвейеру, одевается в металл и теперь может выдерживать удары самых беспощадных снарядов. Танк становится хранителем кода русского труда.
Но это не последнее обличье танка. С началом СВО Ядринцев, прежде рождавший зримые образы, обретает и поэтический дар. Неведомо откуда и от кого ему приходят стихи: они льются сами собой, будто расплавленный свинец, будто огненная лава. В неотмирных словесных образах — лики войны, каждая строка — сводка с фронта, свидетельство о настоящем и грядущем, прозрение того, что не зримо наяву: «Взял карандаш, провёл стрелу на карте. Стрела была упряма и красна. Пошли полки. Так по молитвам в марте Вновь начиналась русская весна»; «Сначала били самоходки. Потом мы шли на этажи. Сойдясь, зубами рвали глотки. Исход решали штык-ножи»; «Жилой квартал месили «грады». Их оборона шла на убыль. Убит комбат. Ему наградой Послужит мёртвый Мариуполь».
Из таких стихов рождается опера «Хождение в огонь». Опере тесно на сцене, она невместима в пространство театра. Она рвётся в цеха «Уралвагонзавода» — туда, где куют русскую победу. Певцы и танцоры выступают перед одухотворёнными людьми труда, посреди непрерывного производства. Нарождающиеся танки облекаются в слова, музыку и танец, «проходят последнюю обработку», покрываются невидимой броней. Теперь танк Ядринцева хранит код русского творчества.
Художник вновь следует за своим творением. На фронт. Герой романа подобен Верещагину, что шёл со своими картинами на броненосце «Петропавловск» во время Русско-японской войны 1904–1905 годов. Ядринцева принимают в экипаж машины боевой, сберегающей код русской победы. Ядринцев мчит свой милый танк на поля сражений не казнить, но миловать русское время. Милости, а не жертвы хочет художник от русской истории. Он стремится разгадать её код, который складывается из кодов природы, труда, творчества и победы.
Ядринцев — создатель новой эстетики — эстетики исторического оружия. Его танк — плод этой эстетики: танк — летописец, он несётся сквозь годы от ленинского броневика к танку, на который забирался Ельцин, а оттуда спешит к танкам, что воюют на СВО. Милый танк — амвон и эшафот, место пребывания смутьянов и столпников. Милый танк выправляет ход русской истории. Он оставляет свою летопись записками на броне.
Эстетика Ядринцева — «культура запечатывания»: она захватывает всё дурное, что есть в человеческой природе, и не даёт ему распространиться в жизни, загоняя за адовы врата, чтобы божественного света в мире стало больше. Ядринцев запечатывает русский ад с его бунтами, дыбами и плахами. У культуры запечатывания есть броня, подобная танковой, она не даёт вырваться наружу захваченной скверне и не даёт добраться до неё тем, кто желает её высвободить и умножить.
А таких сил немало, и они тоже сложились в целую эстетику, противоположную той, что исповедует Ядринцев. Это эстетика «магического конструктивизма», это «культура расчехления», культура отмены святынь и спасительных смыслов. «Полнота творения достигается в его разрушении» — манифест магического конструктивизма. Его адепты способны уничтожить растительный танк Ядринцева, разметать травы, листья и ветви, обратить всё в перформанс, в акционизм, при этом посылая удары тьмы «Уралвагонзаводу», но им не под силу одолеть танк, защищённый сталью и русским творческим откровением.
Осквернители будут взламывать русские коды, плодить страдания, муки, отчаяние, но в этом не просто патологическая потребность, в этом дьявольская сверхзадача: им предписано добраться до заветного зерна русской жизни, что таится в храме Василия Блаженного. Если магическим конструктивистам удастся истолочь русское зерно, Россия погибнет. Но храм тоже оказывается танком, неколебимой твердыней: он неприступен, броня его крепка, он отбивает все атаки.
Магические конструктивисты не унимаются: они роют подкопы под храм, продолжают борьбу с эстетикой исторического оружия, которая оказывается у них на пути. В этой схватке вечные иноагенты проводят тайное собрание в Чернобыле. Инородные тела русской истории во время своей мессы готовят России гроб, бетонный саркофаг, чтобы навсегда замуровать источник света. Чернобылю противостоит «Уралвагонзавод»: мёртвой техносфере противостоит живая, аварии, которая умертвила государство, противостоит производство, в котором государство возрождается.
Оперу Ядринцева «Хождение в огонь» магические конструктивисты атакуют мюзиклом «Исход», где грозятся сотворить «великое обезвоживание России»: «Россия остаётся без интеллигенции. Голая, нагая, бессмысленная. Все знания, все открытия, все чертежи, все картины, все рукописи, все достижения евреи уносят с собой, оставляя высохшую безводную пустыню». И опера, и мюзикл — хожения, но Ядринцев ведёт Россию от ада к раю, показывает человека по ту сторону света, а его враги — от рая к аду, сотворяют «Божественную комедию» наоборот, показывают человека по ту сторону тьмы.
Между двумя эстетиками, двумя силами в воюющей России, как межпозвоночная грыжа, натираются двойные агенты, лукавцы, стяжатели, те, кто ищет своего. Но история постепенно перемалывает эти плевелы между двумя жерновами, чтобы сохранить драгоценное зерно.
Две эстетики борются за русское слово, русскую музыку, русский танец. Опера и мюзикл борются за танцовщицу. У неё есть имя Ирина, она пленительна, в ней уживаются страсть и покой. Ядринцев её любит, но со страхом видит в ней новое воплощение обворожительной Кшесинской, которой восхищался император. Ядринцев угадывает в Ирине черты Айседоры Дункан, которой Луначарский обещал отдать под танцевальную школу храм Христа Спасителя, которая неистово топтала на сцене красный шарф и шею которой в итоге обмотал другой, смертоносный, шарф. Это извечная русская танцовщица: ею каждый может залюбоваться, не понимая, что пророчат её движения: погибель или обновление. Это Россия, которую из романа в роман Проханов воплощает в вечной женственности. Магические конструктивисты заставляют её танцевать танец семи покрывал, танец смерти. Ядринцев же вдохновляет её на танец, в котором ткётся покров над русскими городами в пору СВО.
Культура расчехления терзает танцовщицу: выворачивает её суставы, превращает в орхидею и выставляет на мороз. Над ней насильничают, но она исторгает из себя мёртвый плод. Спасаясь, она, подобная лилии, танцует перед иконой Богородицы, и танец её — молитва.
В столкновении ада и рая рождается «дух бурен». Он ввергает в аритмию танец русской истории, закруживает русский хоровод противосолонь. Так начинается «кромешный русский бал»: «Смешивались эпохи, судьбы, идеи. Появлялась таинственная сущность, в которой блуждали события, плутали имена. Прошлое всплывало в настоящем, а настоящее проваливалось в прошлое. Возникало несуществующее бытие, и разум пьянел, впадал в упоительное помрачение».
Ядринцева и его танк тоже затягивает в эту воронку. Он осознаёт, что нужно спасать заветное зерно. Там, где царит магический конструктивизм, почва стала каменистой, поросла сорняками и не даёт зерну прорасти. Плодородие русской истории там, где земля полита теперь героической кровью. Обрести зерно Ядринцеву поможет лишь тот, кто посылал ему стихи. Этот неведомый где-то на линии фронта. Танкист-художник Ядринцев вглядывается в глаза бойцов, вслушивается в их речь: не прозвучит ли в ней та музыка, что слышна в ниспосланных ему строчках. Но гул войны заглушает всё.
Измученный, чудом выживший Ядринцев после долгих мытарств находит в разбомбленном доме младенца. Из хрупкого тела неудержимо исходит жизнь. Ядринцеву не будет дано её спасти. Он хоронит младенца в хлеву, и животные, что притаились там, склоняются не над яслями, а над могилой.
Но надорванный младенческой смертью Ядринцев вдруг снова слышит стихи. Они бессловесны, не облачены в человеческую речь: поэзия разливается во всём мире, умножается в нём. Мир дышит поэзией. Этими несказанными стихами говорят Крымский мост, ледокол, спущенный на воду в Петербурге, храм Василия Блаженного.
Младенец и был тем самым неведомым поэтом, что посылал Ядринцеву стихи. Младенец прежде всех совершил хождение в огонь и вынес стихи из огня. Младенец побывал по ту сторону света. Он первотворец, который не знает разделения на художника, труженика и воина — творчество во всех и во всём.
Младенец — то самое заветное зерно. Оно умерло, чтобы родиться, чтобы дать обильные всходы, богатую ниву. Ядринцев не похоронил дитя, а заронил зерно.
Милый танк, как и грезил Проханов, прошёл путём зерна. Он достиг своей полноты. Ведь полнота подлинного творения — в его земной незавершённости, в его устремлённости к небесному. Танк остановился на мгновение у золотого пшеничного поля. Посреди поля — межа. Она ведёт к райским вратам.
