Политический уровень идентичности остается за государством-цивилизацией и не подлежит переделу или торгу. Между тем, федеративная реформа у нас всегда осуществлялась во время ослабления государства. А ее надо осуществлять в тот момент, когда государство сильное, потому что только это даст возможность строить его не в угоду интересам местных этнократий, или региональных кланов, а исходя из здравого смысла, исходя из ценности цивилизации как общего дела и развития, из перспективы ее будущего, цивилизационной прочности всей системы.
Цивилизационная идентичность как ключ к решению проблем
Национальный вопрос — действительно, один из самых сложных вопросов не только научных, но и практико-политических, административных, экзистенциальных, как сейчас стало модно говорить. За истекшие годы Россия сделала целый ряд шагов, приближающих ее к той самой «цивилизационной идентичности», о которой вчера мы весь день говорили. В определенном смысле мой доклад — продолжение и развитие той же вчерашней линии.
Поэтому сегодня, говоря о «гражданской идентичности», я буду говорить о ней в контексте «цивилизационной идентичности», что само по себе дает ответы на многие сложные вопросы. Вне контекста цивилизационной идентичности идентичность гражданская перетягивает на себя многие смыслы и функции, которые ей в общем-то не свойственны по ее природе. В случае России, как и в случае других государств-цивилизаций (таких как Китай или Иран) гражданская идентичность обретает свое более скромное место, встраиваясь в цивилизационную идентичность как ее часть. И тогда в отношении национального вопроса можно сразу снять массу претензий, которые звучат со стороны разного рода националистов и сторонников этнокультурной автономии.
Цивилизационная идентичность — это ни в коей мере не сумма национальных идентичностей. Это новое качество, которое возникает поверх их. Цивилизационная идентичность — это кумулятивный эффект, когда различные этнокультурные группы, религиозные группы соединяются и работают в общем историческом проекте. В результате происходит выработка нового антропотипа, превосходящего этнокультурный уровень.
Россия, всегда, начиная по крайней мере, с XVI века представляет собой «многослойный пирог идентичности» — многоуровневую идентичность, в которой есть и «малая родина» (если смотреть на нее со стороны и на дистанции от самого места — это «землячество»), есть и «этническая идентичность» (которая иногда совпадает с региональной, иногда не до конца совпадает с ней), есть «религиозная идентичность» (которая, как правило, имеет сквозной характер). Каждый из этих уровней таит в себе определенные риски и вызовы. Например, в случае религиозной идентичности — это какой-то прозелитизм, в случае этнической идентичности — попытки ассимилировать те или иные этносы, в случае с «малой Родиной» — это отлучение от традиционного места проживания, вырывание тех или иных групп и перемещение их в другие регионы, что нередко бывало в истории.
Уровень цивилизационной идентичности как таковой — это верхний пласт внутри этого многослойного комплекса, который обеспечивает единство всей конструкции, скрепляет ее сверху. Для России характерно, что он как правило не посягал на другие ее уровни, стремится их не искажать. Более того, как правило, этот уровень представляет собой гарант неразмывания нижних по отношению к нему уровней, обеспечивает их сбережение. В этом смысле цивилизация у нас не конструирует каких-то денационализированных «общечеловеков», а констатирует, что человек ценен именно как носитель своей культуры, при том что он может быть и должен быть патриотом большого Отечества. Но он ценен и как носитель своеобразной племенной, родовой принадлежности, культурной, региональной, религиозной и так далее. Другое дело, что, поднимаясь в своей карьере, в качестве служащего, интеллигента, предпринимателя, политика и т.д. — он все в большей мере становится носителем общецивилизационного начала. Становясь в этом плане «русским», он остается «туземцем», и при этом обогащается как личность через верхний этаж идентичности [1].
Задача государства-цивилизации в данном случае — это снятие конфликта между разными уровнями, которые, конечно же, возникают время от времени. Второй существенный момент — в истории России вырабатывается некая форма фиксации этого цивилизационного уровня как политической лояльности. У нас был чрезвычайно удачный опыт, который, я считаю, сегодня нужно переосмыслить и как-то перевести на современный язык — это мифологема «Белого Царя». Ниже я остановлюсь на данной мифологеме, как и насколько она хорошо легла на формирование цивилизационной идентичности. Позднее у нас был другой опыт политической фиксации цивилизационного начала, когда Партия выполняла эту роль, роль Царя до революции.
Безусловно, были случаи, когда происходили разрывы или провалы в этой цивилизационной идентичности, например, двойная лояльность масонского типа у декабристов, Коминтерн после революции, западники-транснационалы 90-х годов. Сейчас мы находимся в поиске нового политического фокуса. Он у нас еще не институционализировался в достаточной мере. Вероятно, это будет уже не Царь, это будет уже не Партия, но поиск идет и будет идти в сходном направлении. Это вопрос, который я задаю всем нам, потому что у меня готового ответа нет.
Русский мир
Когда мы говорим о России-цивилизации, России как цивилизации, слово «цивилизация» на бытовом уровне воспринимается как что-то наукообразное. У него есть простой эквивалент, в этом смысле вполне удачный, вошедший в обиход в последнее время — это Русский мир. Я сторонник того, чтобы не оставлять это словосочетание, эту парадигму, а использовать ее в том числе и в пропагандистских целях. Почему это так?
Потому что, в значительной мере, Русский мир продемонстрировал неколонизационный тип освоения пространства. На рисунке обозначен русский клин, который вторгается в глубину Евразии и постепенно сужается по мере его продвижения к Тихому океану, заостряясь где-то в районе Сахалина и Курильских островов. Этот клин — территории традиционно компактного проживания этнически русских.
Почему получился такой клин, почему не пропорционально расселились? До XX века все народы Евразии, включая великороссов, жили общинами, солидарными группами. Во времена Российской империи существовал определенный запрет русским переселенцам самовольно селиться на землях во владениях инородцев. Только по согласованию с обществом можно было там селиться. В этом плане Русь переступила через свой эгоизм, эгоизм своей локальной цивилизации, и сумела стать чем-то гораздо большим, чем один из многих народов — стать осью, на которую нанизываются кольца других этносов.
Русский мир объединил огромное пространство, разнообразное, мозаичное. Но несмотря на его многообразие это пространство воспринимается и как целостность, как определенная геоисторическая ниша для одной цивилизации. Известная школа евразийцев в первой половине XX века показала, что это пространство имеет явные признаки целостности и свои внутренние закономерности развития. Как писал об этом поэт Велимир Хлебников, Россия «сменой тундр, тайги, степей похожа на один божественно звучащий стих». Евразийцы-ученые (в частности, П. Савицкий) это показали на целом ряде эмпирических фактов: это и флагоподобное расположение России как совокупности ее природных зон, и климатические законы. Сюда же следует отнести и своеобразное единство истории, закон приливов и отливов, интеграции и дезинтеграции северно-евразийской ойкумены. Об этом убедительно писал Г. Вернадский. Субъектами этих волн выступали в разные эпохи держава скифов, гуннская держава, тюркские каганаты, монгольская империя. Наконец, эту эстафету подхватила Россия, СССР. И в этом смысле Россия не первая из интеграторов данного пространства. Но мы не скифы, и не гунны. Поэтому, сказать, что Россия — это Северная Евразия — это правильно, но это слишком широкое определение для нашей цивилизации. Все-таки именно личное имя России должно стоять у нас на первом месте. Цивилизация наша прежде всего Россия, Русский мир, а уже потом к этому личному имени можно добавлять географические характеристики. Но добавлять их все-таки нужно. Во всяком случае, сегодня, когда функционирует Евразийский экономический союз, понятно, что эта парадигма успешно работает.
Понятие «Русский мир» в его концептуальном значении вошло в научный дискурс вовсе не в 90-е годы. Первым всерьез заговорил об этом Петр Савицкий, один из отцов-основателей евразийства. И он прямо отождествлял Русский мир с ведущей силой Северной Евразии. Вслед за ним другие евразийцы первого поколения часто употребляли эти понятия как синонимы (Русский мир, Россия — и Евразия, Северная Евразия).
Как мы определяем Русский мир? Это живая энергия русской цивилизации. В физике «энергия» и «работа» — это близкие понятия. Работа Русского мира, как раз, является во многом евразийской. На рисунке мы видим, что гравитация Русского мира как мир-системы, как традиции-цивилизации достаточно сложна. Без евразийского вектора Русский мир был бы обречен на ту или иную форму этнокультурного изоляционизма. Но, с другой стороны, и без Русского мира евразийская общность представляла бы собой в последние 700 лет пустое множество.
При этом славянский и православный миры в своем «самостоянии» выталкивают из общего поля иноэтничные и инорелигиозные компоненты. А Русский мир как цивилизационное единство позволяет на своем поле как славянской общности, так и православной общности вступать в конструктивные, гармоничные взаимоотношения с другими народами и традициями. То есть возникает «евразийское пространство комплиментарности». Русский мир делает важные для него миры союзниками, а не конкурентами.
«Большое видится на расстоянии», поэтому первыми заметили эти уникальные свойства России не русские мыслители. Немецкий писатель Вальтер Шубарт сумел обобщить многие феномены и многие концептуальные осмысления русской истории через понятие «иоанновский человек», «иоанновский тип культуры». Так он называл особую русскую уживчивость, ее способность к мирной колонизации, к гармоничной «включительности» (понятие, употреблявшееся Д. Менделеевым). В некотором роде это было возведение на более высокую степень идеи Достоевского о «всечеловечности» и «всемирной отзывчивости» пушкинского типа культуры. Эту идею «иоанновского типа» подхватили русские философы и, после Шубарта, она уже стала у нас очень распространенной.
В то же время не стоит идеализировать эти черты, потому что в русской истории, конечно, бывало всякое, бывали и жесткие конфликты, и явные исключения из правил. Были и случаи, когда целые народы мигрировали, покидая пределы России. Дауры, например, в XVII веке, ушли в Китай, поскольку не желали платить дань двум империям. В XVIII веке значительная часть калмыков ушла в Китай. Причем произошло это под воздействием довольно активной работы цинского Пекина, стремившегося заселять свои пространства, решить джунгарский вопрос и т.д. И когда калмыки собирались уйти в Китай, их уговаривали, царские генералы приезжали и просили остаться. Примеров противоположных даурскому и калмыцкому гораздо больше. Я не буду сейчас их перечислять. Один лишь пример — тунгусы, они же эвенки, которые заключили союз с Россией, а не с Китаем, и тем самым обеспечили огромные пространства под руку русского государя.
Но есть и другой тип конфликта, который связан с т.н. «ясырем» — это когда целые этносы исторически отождествили себя с системой работорговли, захватом и продажей невольников. Это наиболее трагические страницы в истории России и ее народов, в частности, Ногайской орды, крымских татар, народов черкесского, адыгского корня. Проблема заключалась в том, что это были несовместимые уклады — уклад Российской империи и уклад торговли рабами, связанный с Турцией и средиземноморским рынком. В некоторые годы угон из России пленников и продажи их на этих рынках достигал астрономических цифр. Политическими средствами, как сейчас сказали бы, договориться с крымских ханом или черкесскими князьями не получалось. Оставался один выход — вырвать этот уклад из места его укоренения, перенести его на другое место.
И здесь важно подчеркнуть, никто из депортируемых народов в ту эпоху не вытеснялся за рубеж, никого специально не выселяли. Тот же Суворов — когда начиналась война с ногайцами, — не призывал их уходить за границу, он предлагал присягнуть государю. При этом Потемкин готовил для них новые территории проживания в районе Тамбова, Саратова и в других областях России.
Прагматичной в целом была и политика Сталина и Берии по перемещению народов в 40-е годы. Массовые переселения тогда были ответом на риск немецкого контрнаступления, и рецидивов коллаборационизма — перемещались не только потенциальные боевики пронемецкие или протурецкие, а сама питательная среда, как тогда это называли «укрывательско-пособническая база» сопротивления.Политика эта была весьма жестока и сопряжена с огромными издержками. Однако, примером и своего рода образцом для бериевских депортаций послужили депортации, проводившиеся еще в первую мировую войну, хотя они менее известны, о них меньше говорят.
Хочу подчеркнуть, такого рода процессы, связанные с массовыми переселениями и выселениями, были скорее исключением в нашей истории, чем правилом.
Пять исторических моделей
В России мы видим на сегодняшний день пять состоявшихся моделей цивилизационной идентичности, сменявших друг друга: политико-мифологическая модель («Белый Царь»), правовая имперская модель (классическая Российская империя), ленинская модель (плацдарм для торжества интернационала), зрелая советская модель («старший брат» и создание новой советской общности) и ранняя постсоветская (либеральная конструктивистская) модель. От последней модели мы постепенно все больше и больше уходим, и сейчас встает вопрос о том, какой будет новая модель.
Как я обещал, несколько слов о «Белом Царе» — это оказалось чрезвычайно эффективной мифологемой, потому что здесь совпали многие коды, традиции и пророчества разных племен Евразии. Среди них алтайцы, хакасы, тувинцы, многие монгольские народы. Буддисты в XVIII веке признали государыню Екатерину Великую воплощением «Белой Тары», и затем это признание работало уже в отношении всех петербургских монархов. Идея Белого царя органично легла на сознание этих народов и вызвала у них доверие. Я думаю, глубина этой мифологемы не сводится к XVI — XVII вв., скорее всего, она уходит в более древние века. И на том этапе развития мифологема «Белого Царя» заменяла собой еще не сложившиеся представления об общей судьбе, как бы обещала эту судьбу в будущем.
На практике модель строилась на основе шерти (то есть присяги неполного подчинения, вассалитета), и ясака (определенной формы налогообложения). При этом Русское государство выступало в роли третейского судьи, и надо признать, что его продвижение на восток де факто прекратило междоусобные войны на территории Северной Евразии. Определенная забота проявлялась в течение этих веков о коренных малочисленных народах: запрещалась, например, продажа вина и водки, хотя контрабандой, конечно, они все равно просачивались; со временем была организована система медицинской помощи, прививание от оспы и т.д.
Парадигма петербургской империи — это переход уже от религиозно-мифологического формата к правовому. Очень интересно изучать в этом плане Свод законов Российской империи, потому что в нем масса поучительных статей и положений, которые показывают, насколько дифференцированным, гибким и терпимым был подход власти к местным особенностям, насколько широко допускалось правовое разнообразие «русских подданных», как тогда это называлось.
Грубо говоря, империя состояла из нескольких крупных укладов. Было 49 стержневых губерний Центральной России и Урала. Это были не только этнически русские губернии, но скорее православные губернии — те области, где многие жители успели воцерковиться. Это в том числе такие народы как чуваши, удмурты, марийцы. Русификация в ту эпоху происходила не через этническое самосознание, а через веру. Вместе с верой похожим образом формировался и социально-культурный уклад этих этносов.
Особым статусом обладали ряд территорий, пользовавшихся правами политической автономии (Польша, Финляндия, Хива, Бухара и ряд других). Еще одним крупным типом внутри сообщества русских подданных были кочевые народы, оседлость которых была непостоянной, а сезонной. Были, наконец, и так называемые «бродячие инородцы», которые оседлыми не являлись в принципе. Закон империи выделял в пользование для них целые полосы земли, по которым они могли двигаться свободно, так, чтобы при этом не мешать никому другому.
Была выстроена достаточно продуманная система, в том числе система льгот, родовых управлений, инородных управ, степных дум, старост, специальный институт попечителей. Даже были специальные кадетские корпуса для местных элит. Примечательно то, что должности туземных властей на разных уровнях управления были, как правило, выборными. И, в результате, произошло сближение таких институтов как юрта и русская община. Юрта приобрела многие черты русской общины, происходило их взаимопроникновение, а значит и вырабатывался единый цивилизационный код Русского мира.
Ленинская модель радикально отличалась от имперской, при этом Ленин решал задачу максимально сохранить пространство бывшей империи. Приведу цитату, которая показывает, что Ленин особое внимание уделял перспективе создания Соединенных Штатов Европы и Азии, как это тогда называлось в документах: «Было бы непростительным оппортунизмом, если бы мы накануне этого выступления Востока и в начале его пробуждения подрывали свой авторитет среди него малейшей хотя бы грубостью и несправедливостью по отношению к нашим собственным инородцам». Отсюда и жесткий подход к великорусскому шовинизму, к «русскому чиновнику-держиморде», причем Ленин обнаружил эти пороки внутри самой партии, прежде всего, в лице Сталина, Дзержинского и Орджоникидзе, что звучит довольно забавно, но это было именно так.
Ленин выступил создателем мягкого федерализма и конфедерации республик. Однако при этом редко упоминают, что он не был сторонником федеративного начала, он был сторонником унитарного государства, но признавал необходимость пойти на такое либеральное отношение к «националам» ради сохранения большого СССР. Сохранить большую часть имперского наследства удалось в эпоху гражданской войны с большим трудом. Известны неоднократно повторяемые Лениным мысли о федерализме: «Мы, безусловно, при прочих равных условиях, за централизацию и против мещанского идеала федеративных отношений». И это не помешало ему заложить под СССР ту самую «мину замедленного действия», которая взорвалась в 1991 году. Причина того — ставка на мировую революцию, рассмотрение России как ее плацдарма, а не самостоятельной цивилизации. Россию Ленин и Троцкий трактовали как периферию цивилизации, которая восстала против центра.
Зрелая советская модель, которая начала утверждаться где-то с середины 30-х, существенно изменила подход: от служебного плацдарма к де-факто цивилизационному подходу. СССР с сателлитами рассматривался Сталиным как цивилизационный лидер человечества, очаг прогресса. В плане практической политики эта модель реализовывалась через концентрацию полномочий союзными структурами и безоговорочную диктатуру партии, внутри которой сложились жесткие иерархические отношения. С середины 30-х годов останавливается коренизация кадров, восстанавливается статус русского языка и кириллицы. Однако при Хрущеве проходит вторая волна коренизации и культивирования республиканских суверенитетов.
Ранняя постсоветская модель, о которой много говорить не надо, потому что мы все ее с вами видели воочию, знаем, как она устроена, –безусловно, это не что-то законченное, это скорее процесс эволюции прежней РСФСР, ее встраивания в глобальные структуры. В этот период Россия де факто понималась как нечто промежуточное и избыточное, некая временная станция по пути следования в глобализацию, в мир полной свободы для капитала. Сегодня мы все больше отходим от так называемой конструктивистской школы, которая в 90-е годы была у нас в этом плане доминирующей объяснительной моделью. Момент перехода связан с тем самым парадом суверенитетов, о котором сегодня шла речь, с разгулом сепаратистских настроений, в том числе с чеченскими войнами, когда пришлось предпринимать сверхусилия, чтобы это состояние преодолеть. Этот момент был обозначен президентом Путиным в 2000 году, когда он заявил: «У нас создано децентрализованное государство, децентрализованная федерация».
Какова же будет новая модель? Я склонен определять ее как «неоимперская система». Вообще в науке за последние 15-20 лет слово «империя» перестало быть негативом. Т.е. уже совершенно по-другому сейчас относятся к нему везде — и на Западе, и на Востоке. И дело здесь не во внешней имперской символике, не в «горностаевых мантиях» или наследственной монархии, а в том самом дифференцированном подходе, выгодно отличающемся от унифицирующего конструктивистского подхода. Должна быть найдена современная форма этнокультурной правосубъектности, тем более, что, как мы понимаем, сегодня все меньше мы имеем дело с общинами компактного проживания, а практически все этносы все больше и больше дисперсно распыляются по большому пространству цивилизации.
Оставаться миром в этом мире
Верхний этаж идентичности формируется благодаря множеству факторов, перечислю некоторые из них:
- Язык
- Письменность
- Местная культура в балансе с общегосударственной
- Образование
- Воинская повинность и налогообложение
- Льготы и привилегии
- Религиозные свободы и духовное взаимодействие
- Рекрутирование местных элит
- Формирование общероссийской элиты
Скажу лишь несколько слов о языке и письменности. Когда говорят о русификации, здесь имеет место парадокс: дело в том, что в Российской империи какой-то насильственной русификации не было даже в плане языка. Реальная русификация большинства населения исторической России произошла уже в СССР в соответствии с Постановлением ЦК от 1938 года «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей». И несмотря на это, к 1970 году у нас только 42% казахов, 19% киргизов, 15% узбеков владело свободно русским языком. Эта пресловутая «русификация» — длительный исторический процесс, который нельзя назвать завершенным и сейчас, внутри нынешних границ России, не говоря уже о большой исторической России.
Другой момент — кириллица. В 1920-е годы у нас пытались отменить кириллицу, латинизировать все алфавиты, потом от этого отказались. Это тоже маркер цивилизационной идентичности. Момент отказа от попыток встроить всю Россию в глобальный процесс мировой революции означал возвращение к кириллице. Кстати, сходные разговоры о латинизации русской культуры и письменности велись и в 90-е годы. Кириллицу воспринимали как барьер на пути все той же глобализации, в «дружелюбные» объятия которой РФ тогда так стремилась.
Если обобщить риски, которые стоят перед Россией в этом плане, я бы выделил три главных фактора. Это, во-первых, двойная лояльность национальных автономий, во-вторых, провокационный «уменьшительный» и «упростительный» национализм и, в-третьих, представление о России как части глобального мира, предназначенной в конечном счете к абсорбции этим миром.
Мы часто слышим такой тезис, что многообразие России — это ее сила. Но давайте будем откровенны, многообразие может и не быть силой. Это зависит от того, как отбирается «материал» для работы с цивилизационной прочностью страны, как осуществляется работа с этим материалом. Отец нашего великого поэта Александр Львович Блок был правовед. Он применял в отношении национального вопроса такой термин из области металловедения «лигатура» — когда целенаправленно осуществляется примесь к мягкому, благородному металлу. К нему что-то добавляется и он становится более твердым, более ковким, более износоустойчивым. Но можно в этом деле ошибиться и добавить не тот металл или не в той пропорции, и тогда сплав окажется, наоборот, недостаточно сопротивляющимся внешним воздействиям.
Поэтому определяющим является вопрос о том, доминирует ли у нас понижающий или повышающий вектор модели цивилизационной идентичности. К понижающему вектору я бы отнес такие позиции как либеральный национализм, концепция «острова Россия», сведение миссии человека в России к потреблению или торговле, поскольку такого рода миссия «растворяет» человека во внешнем пространстве, делает его атомом в космополитическом контексте. Повышающий же вектор — это общее дело, это развитие цивилизации, это способность пойти на жертвы, это усложнение идентичности, ее наращивание и взаимное обогащение через взаимопроникновение всех ее уровней.
И здесь, конечно, встает во весь рост вопрос о российском федерализме, который является нетипичным. В истории немного случаев, когда федеративные отношения создавались на пространстве бывшей империи путем «расчерчивания» этого пространства и выделения в нем национальных сегментов, новых республик, фактически «государств в государстве». Я обычно привожу в этой связи метафору стеклореза. Если провести линии по стеклу алмазным резцом, не разрезая его до конца, то это стекло может даже функционировать какое-то время, пока кто-то точечно не надавит на определенное место. И тогда это стекло будет аккуратно разъято на части. Собственно, это и происходило с нашей страной, при чем не только в 1991 году. Это происходило и в 1917 году, когда Финляндия отделилась, Польша отделилась. Вот этот, как некоторые блогеры называют, «брестско-беловежский синдром» остается очень важным вызовом для нас.
Причем степень либеральности империи к своим окраинам, к этим федеративным образованиям зачастую лишь усугубляла положение. Так, на примере Финляндии можно судить о деструктивном и опасном характере понижающего вектора в плане созидания цивилизационной идентичности. Благодаря политике Александра I с его невероятной терпимостью к местным вольностям — 90 лет в Финляндии русский язык не преподавался в школе, не был языком делопроизводства. Законы монарха должны были утверждаться местным сеймом. В Финляндии были свои, отдельные вооруженные силы, а в императорской армии финны не служили. И когда в последние годы XIX века государь Николай попытался исправить эти перекосы, возвращая Финляндию в лоно большой цивилизации — революционно настроенные финны восприняли это как «реакцию» и агрессивную «русификацию». Генерал-губернатор Бобриков был застрелен террористом, а финны массово стали вливаться в радикальные партии, нацеленные на свержение самодержавия.
Есть и обратная тенденция, иная логика, которая связана с уже укоренившейся у нас за последние сто с лишним лет методологией экономического районирования (начало ей было положено Арсеньевым, Семёновым-Тян-Шанским, Менделеевым и др.). Именно по ее лекалам работал Госплан, ГОЭЛРО осуществлялось, пятилетки осуществлялись. Суть этой тенденции — игнорирование границ этнокультурных и религиозных ареалов при формировании крупных единиц административного и экономического управления.
Приведу такой факт полулегендарный, но, похоже, это правда. Об этом рассказывал Аркадий Вольский: когда Андропов занял место генсека, он поручил Вольскому разработать модель отказа от федерализма, опираясь при этом на экономико-географическое районирование. Задание было выполнено, но в связи со смертью Андропова с повестки вопрос этот исчез. Тогда речь шла о 41 штате, из которых должен был бы состоять Советский Союз. И, при этом, по выражению Андропова, как Вольский передает в интервью, национальное начало в конкретном регионе «гасилось». Вероятно, еще на посту главы КГБ Андропов получал достаточно информации о настроениях в местных элитах СССР, а также, от внешней разведки — о проекте Бжезинского и других подобных разработках противника.
Некоторые пытаются парировать, утверждая, что федерализм не является слабым местом, что и унитарное государство Российской империи тоже развалилось. Но это не совсем правильно. Дело в том, что унитарное государство как раз разваливалось по границам тех земель, которые обладали признаками автономности, имели федеративные черты и мощные традиции политического самоуправления.
В заключение скажу, что кроме идеи интернационализма и национализма есть еще такая интересная идея — супранационализм. Ее разрабатывал Фаддей Зелинский. К ней бы надо присмотреться. Приведу одну цитату из Зелинского, чтобы передать дух этой идеи: «Интернационал есть оскудение, есть убожество. Супранационал сводится не к оскудению, а наоборот — к обогащению нашей личности. Не убогий в своей бескачественности «междучеловек» — а великодушный, великосердый, все народы обнимающий общим покровом понимания и любви всечеловек…»[2] Эта идея является существенным дальнейшим шагом по отношению как раз к идее Достоевского о всечеловечности. И она дает, по мнению Зелинского, ответ на то, как можно заставить национальную проблему потерять свою мучительную остроту, если проводить политику в соответствии с таким принципом.
Но здесь важно понимать, что та же федеративная реформа у нас всегда осуществлялась во время ослабления государства. А ее надо осуществлять в тот момент, когда государство сильное, потому что только это даст возможность устроить государство не в угоду интересам местных этнократий, или региональных кланов, а исходя из здравого смысла, исходя из ценности цивилизации как общего дела и развития, из перспективы ее будущего, ради обеспечения которого необходима высокая цивилизационная прочность всей системы.
Таким образом, повышательный вектор заключается в том, что каждый уровень идентичности максимально углубляется; нет предела культурному, духовному самоуглублению, развитию своеобразия. Но при этом политический уровень идентичности остается за Россией как государством-цивилизацией. Он не подлежит какому-либо переделу и какому-либо торгу.
В конечном счете, цивилизационная идентичность — это универсальное понятие, она связана с определенной альтернативой глобализации, опытом своего рода «глобализации», но на собственной территории.
В конце уже советской эпохи мы могли ощутить, что такое цивилизационный уровень идентичности, который дает ответы на все вызовы и вопросы бытия, демонстрирует свойства универсальности. В чем это выражалось? Я как ученый могу сказать, что в конце XX века, скажем, по состоянию на 1990-й год, на русском языке можно было овладеть всем научным, культурным тезаурусом человечества на высочайшем уровне. Хорошо образованный специалист позднесоветского образца, приобретший дополнительные знания, которые были ограничены в СССР (а тогда был бум публикаций из спецхранов, активно печаталось все, что ранее было недоступно по идеологическим и цензурным причинам), — это тот самый «всечеловек», впитавший самое ценное мировое знание. А учитывая, что у нас была первоклассная переводческая школа, которая была способна проникать в художественные, религиозные творения других народов и культур, это действительно создавало русский культурный фонд посильнее того, что формировалось на английском языке. Иными словами, то, что мы тогда уже имели, мы недостаточно ценили. А теперь, к сожалению, мы за 40 лет откатились назад очень серьезно.
Это лишь пример. Но, тем не менее, он очень существенный, потому что он показывает, что цивилизационная идентичность — это тот формат, который позволяет нам в этом мире чувствовать себя центром мира в хорошем смысле слова, то есть чувствовать себя миром в этом мире и, не уступая никому в самых главных вещах, идти своим путем.
Впервые опубликовано в журнале «Государство (Специальное научно-популярное издание журнала «Государственная служба»)» (выпуск 4, 2026 г.) с сокращениями. Здесь печатается в полной авторской редакции.
[1] Ранее данный подход был представлена в разработках: Аверьянов В. Эскиз оптимальной модели национальной политики в России. Доклад Изборскому клубу // Изборский клуб. 2016. № 10; Доктрина Русского мира / сост. В.В. Аверьянов. — М.: Книжный мир, 2016.
[2] Зелинский Ф. Национализм, интернационализм и супранационализм // Наш век. 1918. № 111.
