Я хотел бы рассказать о русских сказках, с точки зрения мечты того смысла, который в них закодирован. Вы не ждите в моём выступлении сугубо этнологических и этнографических выкладок, поисков и мотивов в русских сказках, нет, я хотел сказать о другом. Тем более, что я из Оренбургской области и мне очень сложно на ментальном уровне размежевать Европу и Азию. В своё время В.И. Даль, который в общей совокупности провёл в нашей губернии порядка 20-ти лет, и тут же он начал создавать свой знаменитый словарь, у него есть очерк «Европа и Азия», в котором он говорит: «Главная наша ошибка в том, что мы ищем границу между Европой и Азией, а надо искать шов, который их сшивает». И в своих работах он этого шва не находит. Евразия — это что-то такое метафизическое, в первую очередь. Ведь сказка, как и метафизика нашего сознания и являет для нас своего рода такую Евразию.

Историю русской словесности можно выстроить по-разному. Можно сосредоточиться на писательских биографиях, или авторской эстетике, или на своеобразии художественного языка. И у каждой из выстроенных историй будут свои особенности.

Но традиционные литературоведческие методы отступают, когда речь заходит о русской народной сказке. Говорить о биографии автора здесь невозможно. Текстология бессильна, потому что, записанная даже самым искусным собирателем, сказка утрачивает свою живую «изустную» природу. Рассуждения об эстетике неуместны, ведь эстетика – это взаимоотношения искусства и действительности, а сказка не знает этого деления: для неё – всё естество.

Единственное, через что можно увидеть сказку во всей полноте – мечта. Мечта – это знание о неведомом, переживание ещё не случившегося, прозрение невидимого. И только сказка нашла слово для мечты.

Мечта и сказка — ровесницы. Сказка родилась, когда ещё не было исторического времени и географического пространства, оттого ей тесно в конкретной национальной культуре. Её пространство – простор, на котором встречаются разнородные традиции, мифологии, языки и образы. Русской сказке мал славянский мир, мал мир запада и востока. Пространство русской сказки – Евразия.

Удивительно, что представители классического евразийства никогда основательно не обращались к сказке, не писали о ней монографических исследований, не искали в ней опоры для своих теорий, тогда как наши знаменитые фольклористы так или иначе указывали на её евразийскую природу, хоть и не использовали термина «Евразия». Так, А.Н. Афанасьев объяснял сходство сказок разных народов общим истоком: «Сравнительное изучение сказок, живущих в устах индоевропейских народов, приводит к двум заключениям: во-первых, что сказки создались на мотивах, лежащих в основе древнейших воззрений арийского народа на природу, и во-вторых, что, по всему вероятию, уже в эту давнюю арийскую эпоху были выработаны главные типы сказочного эпоса и потом разнесены разделившимися племенами в разные стороны — на места их новых поселений, сохранены же народною памятью — как и все поверья, обряды и мифические представления». Народы расподобились в языке, религии, ментальности, их разлучили катаклизмы, ожесточили войны, и только сказка сохранила для них общие смыслы, общую мечту.

Русская сказка – это сакральный код. Код доступа к общеевразийской мечте. Главное, о чём мечтают все народы Евразии – одоление смерти. Эту мечту через сказку унаследовала русская литература. Она тоже грезит о торжестве жизни, и потому всегда стремится быть сопричастна сказке: через образ, сюжет, мотив, через переложение или бережную литературную запись.

Сказка указывает несколько путей противостояния смерти. В калмыцкой сказке, которую в «Капитанской дочке» Пушкина Пугачёв рассказывает Гринёву, орёл удивляется долгожительству ворона: «скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года? — Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон: чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там, что Бог даст!». Полнокровная жизнь и обретение в ней свободы от смерти – это цивилизационная мечта Евразии в противовес западной мечте о выживании любой ценой: даже через поедание падали, насыщение трупным ядом, даже через жизнь в умирании.

«Аленький цветочек» — сказка, которую С.Т. Аксаков изложил живой речью ключницы Пелагеи в «Детских годах Богрова-внука». Большинство, к сожалению, знает эту сказку по экранизациям и постановкам. А между тем в ней нет ни одного второстепенного эпизода, ни одного случайного слова. Например, в начале  сказки одна дочь просит отца  привезти подарок с запада («золотой венец из камениев самоцветных»), другая – с востока («тувалет из хрусталю»). И только меньшая просит аленький цветочек, что растет в неведомой стороне, до которой не дойти земными путями. Тропа в царство аленького цветочка узка, за спиной идущего по ней сгущается тьма. Аленький цветочек – последний источник света для мира, утонувшего во мраке. Последнее упование на жизнь перед надвигающейся смертью. Аленький цветочек – это драгоценная капля крови, которую ты готов отдать ближнему. Аленький цветочек – это одоление смерти любовью, милосердием и самопожертвованием.

«Дикое поле» — своеобразная повесть-сказка Алексея Саморядова, больше известная по экранизации. В малолюдную деревню, где-то в бескрайней степи, на стыке Европы и Азии,  приезжает молодой врач. К нему привозят смертельно больных и тяжелораненых. У врача нет ни лекарств, ни условий, ни помощников, но все пациенты чудом, вопреки естественным законам, выживают. «Здесь можно жить вечно. Здесь не умирают люди» — говорит герой своей любимой. Смерть боится приблизиться к дикому полю, потому что оно не знает времени, не ведает ни начала, ни конца. Смерть оказывается бессильна перед тем, кто не верит в неё, кто сохранил упование на вечную жизнь.

Евразийская мечта о поруганной смерти важна сегодня как никогда. В нашей жизни все меньше остается места русской сказке. Она ушла вместе с русской деревней, где когда-то были сказительницы. В учебниках для начальной школы русскую сказку потеснили зарубежные фэнтези и переводные стихи. У нас уже выросло целое «поколение планшета», поколение, которому ни бабушки, ни мамы не рассказывали сказок.

И вместе со сказкой исчезает мечта о жизни, жажда жизни. Без сказки одолевает жажда смерти, упоение смертью, мечта о смерти. Суицидные группы в интернете весьма условно называют подростковыми. В них попадает и те, кто еще младенцами угодил в социальные сети. Там выпололи аленькие цветочки и насадили цветы зла. Там в беззащитные сердца впрыснули яд уныния, отчаяния, равнодушия.

Русская сказка с её евразийской мечтой – это щит над сердцем, это спасительный антидот, которым ещё не поздно спасти многих. Русская сказка однажды вернется к каждому, чтобы вновь пробудить мечту о попрании смерти.

ИсточникЗавтра
Михаил Кильдяшов
Кильдяшов Михаил Александрович (р. 1986) — русский поэт, публицист, литературный критик. Кандидат филологических наук. Секретарь Союза писателей России, член Общественной палаты Оренбургской области, председатель Оренбургского регионального отделения Изборского клуба. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments