Если замирает литературный процесс, жизнь заходит в тупик, образуется тромб истории. Литература – главный выразитель эпохи, не только летописец прошлого, но и разведчик будущего. Первое, что делает глубокий писатель – не создает образы, не ищет героев, не выстраивает сюжет, а осознает, постигает век нынешний и век грядущий. Литературный процесс находит имя эпохе, распознаёт её состояние, и уже потом называет творческое направление, течение общность. Сначала – Просвещение, затем – классицизм. Сначала – Декаданс, затем – символизм, акмеизм, футуризм. Сначала – Постмодерн, затем – постмодернизм.

Как тебя зовут, XXI век? Как зовут твою литературу? Постмодернизм умер – постмодернисты убили его. Реанимации не получилось, воскрешения не удалось. Пост-пост-модернизм не прижился. А реализм уподобился той соломенной шляпе на холсте безыскусного художника, о которой когда-то говорил Некрасов: так фотографически выписана каждая соломинка, что литература плюнула в эту шляпу и ушла.

Литература и жизнь вместе с ней мечутся в поисках пути. Дитя будущего уже народилось, но ещё не загорелась Вифлеемская звезда. Уже слышен плач младенца, но покуда младенец не наречен, он неведом миру.

Слово за нами, литературные волхвы – писатели, критики, филологи. Посмотрим, какие из нас номиналисты. Потянется ли действительность за именами, которые мы предложим, которые расслышим в шумах и сигналах времени. Доносится что-то похожее на стук колёс или барабанную дробь: «транс» — «транс» — «транс-лит-тер-рат-тур-ра». Один и тот же таинственный зву ы трёх романах: «Тайник заветов» Проханова«Доктор Гарин» Сорокина, «Transhumanism Inc.» Пелевина.

«Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки… Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Всё в мире следует движению огненного шара: пахарь идёт за плугом, ребёнок кружится на карусели, в сложных механизмах вращаются цилиндры и барабаны, бесстрашный мотоциклист поражает зрителей гонкой по вертикали, спиннер крутится в цепких пальцах. У всего свой век, своя скорость, но круг для всех общий. Лишь слово нарушает эту цикличность, разрывает бесконечность. Лишь слово линеарно, вертикально. Солнце по-прежнему останавливают словом. Слово – аркан, солнцелов.

Что же заарканил Пелевин в романе «Transhumanism Inc.»? Пустоту или трепетную жизнь?

Есть в пелевинском мире что-то босхианско-брейгелевское: сад земных наслаждений/наваждений, корабль дураков/мудрецов, прозревшие слепые, исцелившиеся калеки. Это пелевинский транс, в котором наслаиваются друг на друга рай, восхождение к озаренному тоннелю, падение грешников, ад. Литературный транс перерастает в транслитературу: между художественным миром и реальностью не остаётся никаких завес – дрожит лишь тонкое марево. Всё пестрит, нагромождается, глаза разбегаются – и вот автор фокусируется, выхватывает из множества отдельные судьбы, будто подносит к ним лупу. Он рискует: вот-вот разгорится пламя, через увеличительное стекло преломился луч, ведь сам автор выбрал особую точку обзора, он снова Омон, Ра, Омон-Ра, только теперь под другим именем.

Кого высветило это солнце в пестроте мира? Студентка Маня, которая пожелала бессмертия и теперь не принадлежит себе, ею владеет чужое сознание, и она вынуждена стеречь это сознание, как ядерный чемоданчик. Японский воин-монах-инженер Сасаки-сан: он конструирует боевых кукол, в которых вселяются духи средневековых самураев и на потеху публике проливают искусственную кровь. Студент Иван – участник протестного движения: он наблюдает на государственном параде вынос мозгов из нового мавзолея и за один час проживает несколько жизней. Коты, говорящие человеческим голосом и выясняющие отношения в суде. Программист Дмитрий, переформатировавший под себя интеллект искусственной женщины и влюбившийся в неё до беспамятства. Контрразведчик человечества – бро-кукуратор/прокуратор райского сада, что стережёт Адама и Еву, сберегает их от трансгуманистов. И о каждом отдельный рассказ, каждый в отдельном фокусе.

Что объединяет их? Сюжет? Жанр? Композиция? Банально. Пахнет литературой. А сюда ворвалась жизнь, как бы постмодернизм от неё ни открещивался. Сюда ворвалось солнце, имя которому Гольденштерн — «золотая звезда». Гольденштерн – глава глобальной корпорации бессмертия, создавший личную трансгуманистическую религию, именно он решает, кого брать, а кого нет в бессмертное будущее: «для социальной гармонии важно не только дать людям надежду, ещё важнее у всех на глазах кого-то её лишить».

Какое тысячелетие на дворе Гольденштерна? Разве это имеет значение? Ведь бессмертие отменяет время. Есть трансгуманизм, а всё остальное в прошлом. Отныне история человечества – это история трансгуманизма, разделённая на три ветви.

Биологический трансгуманизм. Голова человека — всему голова. Остальное тело – рудимент. Бесполезная подставка под голову, бесцельно потребляющая драгоценную энергию. Но зачем сохранять целую голову, когда всё самое значимое: знания, идеи, опыт, впечатления, переживания — хранит мозг, его нейроны, в отличие от остальных клеток, они вечны, не стареют и не разрушаются. Можно было бы и вовсе обойтись без серого вещества, записать сведения на чип, но для продолжения жизни, информацию нужно не просто хранить, но генерировать, а на это способен только мозг. Его как универсальный носитель помещают в цереброспинальный раствор, и мозг продолжает жить жизнью человека: звонит детям, даёт наставления, играет на бирже, преумножает богатство или прогорает, и когда не может платить корпорации Гольденштерна, его отключают от систем жизнеобеспечения и выносят почерневшим из мавзолея – подземного хранилища банок с мозгами. И тем не менее будущее человечества – «напряженно гудящие на полках подземных оранжерей мозги, разогнанные на полную мощность».

Социальный трансгуманизм. Мозг в банке как форма вечной жизни отменяет все возможные идентичности: национальную, половую, человеческую. Стирается граница между реальным и ирреальным, когда мозг способен конструировать себе любую действительность. Воцаряется своеобразное двоемирие: подземный мир бессмертных людей в банках, и надземный мир людей в телах, подверженных смерти в любой момент. Вторые призваны обеспечивать жизнь первых и могут подключиться к их миру через «семейные очки». Мозг при необходимости нанимает «зеркального секретаря» — того, кто сдаёт своё тело в аренду, того, чьими глазами мозг будет смотреть на мир, чьими руками будет действовать, того, через чьё тело станет получать удовольствие. Люди в телах мечены социальными имплантами, позволяющими получить Доброму Государству доступ к персональным данным, и внедрить через него в сознание любую рекламу или нравственную установку. Люди в телах, как и прежде, учатся, работают, рожают детей, но главной их мечтой становится «накопить на банку». По карману она лишь банкирам и стартаперам. Но можно попытаться выиграть её в лотерею, можно встать в бюджетную очередь на банку от Доброго Государства, можно выйти замуж по расчету за богатый мозг.

Производственный трансгуманизм. Роботы-андройды, на которых так надеялось человечество в облегчении труда, себя не оправдали, оказались недолговечны, малофункциональны и плохоуправляемы. Пришлось по средствам генной инженерии вывести особый вид трудовых мигрантов –помощников-хелперов-холопов. Визуально и биологически они такие же телесные люди, но при этом лишены прав человека. Хелперы не испытывают страданий и переживаний, имеют крайне ограниченный словарный запас, но постоянно получают удовольствие от работы, отчего с их лиц не сходит улыбка. Но в Добром Государстве постепенного набирает силу движение за права хелперов, за уравнивание этих гомункулов с людьми. Кто знает, может быть, революционная волна сотрясёт и подземный мир.

История трёх ветвей трансгуманизма подобна истории партии, а сам трансгуманизм – это идеология баночного государства, религия банкопоклонников. Кажется, что всё это фантасмагория воспалённого писательского сознания, футурологическая конспирология для специфических ютуб-каналов, сказки, которыми в пору пугать детей, страдающих компьютерной игроманией. Но именно такой трансгуманизм уже с нами, он здесь, при дверях, а не на расстоянии века или тысячелетия. И не приходится ждать особых знаков, сигналов, символов: потопов, падающих вавилонских башен и пролитых чаш гнева. Воды уже нахлынули, и чаши уже пролились.

Всей своей жизнью мы готовили почву для трансгуманизма, всем своим укладом, отношением друг к другу, к ближнему, к ценностям, к смыслам. Гостевые браки, браки по расчёту, телефонные отцы; желание скрыться друг от друга в соцсетях и мессенджерах, когда от человека тебе нужно лишь его сознание; стремление накопить на что-то такое, что обязательно изменит тебя, улучшит качество твоей жизни; оголтелая борьба за экологию, когда человека готовы упрятать в бункер, скукожить цивилизацию, только бы разрастались девственные леса и текли дистиллированные в своей чистоте реки; беспросветная бедность одних и вопиющее богатство других, способное сотворить из человека сверхчеловека. Онтологически, социально, психологически мы уже живём в пелевинском трансгуманизме. Технический прогресс – лишь формальность, последний, самый лёгкий, шаг на этом пути.

Трансгуманизм проник в мозг каждого из нас. Он поселился в человеческой природе с начала времён. Бог сотворил человека, а змей уже помышлял о трансгуманизме. На фабрике Гольденштерна просвечивают человеческие головы, и всякий раз видят в самом центре черепа червя, свернувшегося кольцом. Этот червь знает о нас всё, он – наша бесконечная внутренняя болтовня, ему ведомы наши сны и мысли. Отныне не дело или слово, а помышление становится самым страшным, самым явным грехом. В нас поселился мысленный червь, мы все им уловлены.

Человек с мысленным червём в мозгу – новый вид человека. На смену homo zapiens – «человеку клиповому» приходит homo overclocked – «человек разогнанный», достигший предельных скоростей жизни, наказанный быстротечностью времени, человек конца времён. Он мчится по непрерывному кругу, по солнцевороту: «Пойманность миром не есть унижающее нас зло – напротив, это творящая нас милость. Зло в том, что наша пойманность неокончательна и смертна». У круга нет ни начала, ни конца, поэтому время стремится и вперёд, и вспять, превращая всех в трангуманистов.

Трансгуманист — Гамлет: он твердит: not to be, not to be – и трансгуманизм превращается в трансгамлетизм. Трансгуманист – Данте: он сделал последнее движение к вершине рая, пространство опрокинулось – и путник снова очутился в аду. Трансгуманист – первобытный человек: голова палеолитической Венеры оплетена мысленным червём.

Кто же знает выход из круга? Его знает Гольденштерн – самый богатый мозг. Гольденштерна же не знает никто, но всякий видел его – на заре, в полдень, на закате. Враг он или друг, но это герой, награждённый «золотой звездой». Его второе имя — Прекрасный. Каждое утро он стремится под небесный купол Невыразимого и читает там его послание – золотую надпись. В ней залог бесконечности мира.

Забудь о банке. Подними глаза к небу. Стань золотой звездой: «Таков путь – нырнуть в тщету и боль, чтобы выйти из неё и вознестись к несравненному счастью. Быть всем». Прочти золотую надпись. Ты не сможешь произнести драгоценные слова. Ведь невыразимое не подвластно выраженью. Но главное – ты прочёл.

Проханов открывает, как шкатулку, тайник заветов. Кладёт туда метеоритные осколки. Сорокин бережно опускает дремлющего белого ворона. Пелевин, обжигая ладони, погружает прекрасный огненный шар. В тайнике остаётся много места. Что ещё вместит в себя транслитература?

ИсточникЗавтра
Михаил Кильдяшов
Кильдяшов Михаил Александрович (р. 1986) — русский поэт, публицист, литературный критик. Кандидат филологических наук. Секретарь Союза писателей России, член Общественной палаты Оренбургской области, председатель Оренбургского регионального отделения Изборского клуба. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments