1 июня 1927 года Центральный комитет Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) обнародовал обращение «Ко всем организациям ВКП(б). Ко всем рабочим и крестьянам». В нём шла речь об угрозе начала возникновения войны с ведущими капиталистическими странами, и прежде всего – с Великобританией.

Публикацию этого документа можно считать кульминационным моментом Военной тревоги 1927 года, а также отправной точкой трёх важнейших процессов в СССР следующего десятилетия – индустриализации, коллективизации и политических репрессий.

Сама Военная тревога 1927 года оставила колоссальный след в отечественной художественной культуре. В то же время историческая наука и у нас, и за рубежом, уделяет этому, фактически – ключевому, событию советского периода, незаслуженно мало внимания. Иногда авторы работ и вовсе объявляют её малозначительной, а то и попросту надуманной.

«Мягкая сила» большевиков

Обострение советско-британских отношений началось с того, что армия Китайской Республики в январе 1927 года заняла территории ряда английских концессий, созданных по итогам унизительного для китайцев поражения в Опиумных войнах. Планированием этой операции занимались военные советники из СССР, в том числе – будущий маршал Василий Блюхер. Спустя несколько недель, в конце февраля того же года Лондон был вынужден уступить китайской стороне ранее занимаемые им территории в Цзюцзяне и Ханькоу.

Советская помощь Китаю, включавшая поддержку местных коммунистов, ставила целью не только экспорта революции, но и куда более приземлённые цели. Главной из них было недопущение превращения Поднебесной в плацдарм агрессии против СССР на Дальнем Востоке: возможное перерезание Транссибирской магистрали – единственного транспортного коридора, проходившего в непосредственной близости от границы, приводило к отсечению Владивостока и Хабаровска от основной территории страны и утрате выхода к Тихому океану.

Уже через три дня 23 февраля британский министр иностранных дел Джозеф Чемберлен направил в адрес СССР ноту, в которой требовалось прекратить поддержку коммунистов в Китае и свернуть антибританскую пропаганду. 26 февраля в ответной ноте прозвучал отказ.

Британцы сумели сыграть на разногласиях между Гоминьданом и Компартией Китая, резко усилившихся в марте 1927 года после взятия Шанхая. Подстрекаемые Лондоном гоминьдановцы 6 апреля устроили погром в полпредстве СССР в Пекине и похитили большое количество важных документов, позднее опубликованных. Узнав о масштабах получаемой коммунистами помощи из Москвы Чан Кайши велел выслать советских военных советников и развернуть репрессии против своих недавних союзников.

В западной прессе появились многочисленные публикации о советско-германском военном сотрудничестве. Их авторы обвиняли Кремль в склонении Берлина к нарушению положений Версальского договора.

2 мая 1927 года британская полиция устроила налёт на офис занимавшегося торговлей с СССР акционерного общества «АРКОС». Его сотрудников взяли под стражу, из их показаний и захваченных документов стало известно о финансировании английских и других европейских коммунистов по линии Коминтерна. 17 мая последовал официальный протест со стороны СССР, в ответ на это 27 мая Лондон объявил о полном разрыве торговых и дипломатических отношений с Москвой.

Наш ответ Чемберлену

На рубеже весны и лета 1927 года военный сценарий многим казался неотвратимым. Япония в те дни демонстративно отвергла инициативы СССР, направленные на построение добрососедских отношений. Активизировались жаждавшие реванша представители белой эмиграции, на многих направлениях резко возросло количество нарушений советской границы. В июне имело место несколько знаковых провокаций с человеческими жертвами, включая убийство советского полпреда в Польше Петра Войкова, ставивших целью принудить СССР к военному конфликту с Польшей. Не зря в обращении «Ко всем организациям ВКП(б). Ко всем рабочим и крестьянам» говорилось:

«Мы не знаем и не можем знать, когда враг открыто нападёт на СССР со штыком. Но не подлежит никакому сомнению, что английский империализм всё усерднее готовит приближение этих сроков».

Анализ ситуации показал, что ни Красная Армия, ни советское государство к войне не готовы. В случае её начала СССР на западном направлении за счёт мобилизации мог выставить 1,2 миллиона штыков, что в два раза меньше развёрнутой численности войск граничивших с ним Финляндии, Эстонии, Латвии, Польши и Румынии. По самолётам СССР проигрывал совокупной мощности вышеназванных стран в 1,6 раза, по бронетехнике – в три раза, хотя имел очень небольшой перевес в артиллерии. Советская промышленность могла поставить в армию менее трети необходимого числа артиллерийских выстрелов и менее десятой части требуемого объёма боеприпасов для стрелкового оружия.

В опасной близости от границы находились такие важнейшие центры как Ленинград (менее 30 километров по финляндскому и 150 – по эстонскому направлениям), Минск (35 километров по виленскому направлению и 60 – по брестскому), Киев (около 200 километров) и Одесса (60 километров). При таком раскладе по оценкам ряда специалистов того времени для СССР фатальные последствия мог иметь даже конфликт с любыми вместе взятыми двумя из пяти лимитрофов, и это без учёта западной военной помощи, которая в таком случае была бы им непременно оказана.

Столь же неприглядной оказывалась и ситуация внутри страны. В городах началась массовая скупка продовольствия, многие начали переводить денежные сбережения в золото, крестьяне неохотно продавали выращенное в хозяйствах. Усилились пораженческие настроения, особенно среди тех, кто был недоволен внутренней политикой советского государства и решением социально-экономических вопросов.

Выводы были сделаны достаточно оперативно: чтобы СССР мог выстоять в случае агрессии нужны мощная промышленная база и аграрная сфера, базирующаяся на крупных сельхозпредприятиях, а также достаточно монолитное общество.

Начнём с второго. Опыт «тракторной революции» в странах Запада показал, что мелкое крестьянское хозяйство обречено: в США и Европе активная механизация аграрного комплекса привела к дефармингу – массовому разорению крестьян и скупке их земель латифундистами и монополиями.

Небольшое отступление: и «тракторной революции», и дефармингу, историография и у нас, и у них, тоже уделяет значительно меньше внимания, чем они того требуют. А Первая Мировая и Гражданская войны наглядно свидетельствовали что крестьянин-единоличник больше других страдает от мобилизационных мероприятий, и, следовательно, всячески противится им. Помимо этого приобретение техники и выращивание зерна в большей мере выгодно для крупных землевладельцев, чем для обладателей маленьких наделов.

Широкая механизация сельского хозяйства приводит к высвобождению множества рабочих рук, которые можно задействовать в промышленности: этим кадровый вопрос для индустриализации уже по большей части решён. Куда сложнее дело обстояло с ресурсами для приобретения высокотехнологичного оборудования за рубежом: из пользовавшегося спросом на международном рынке предложить СССР мог очень немногое – прежде всего это хлеб и драгоценные металлы. Кстати, именно тогда приняли решение об использовании труда арестантов на золотодобыче: желающих идти в старательские артели из-за крайне тяжёлых условий труда при слабой механизации было мало.

Лирики против физиков

Общественный резонанс, вызванный Военной тревогой 1927 года, нашёл широкое отражение в художественной культуре.

Самое известное произведение – это знаменитая сказка Аркадия Гайдара о Мальчише-Кибальчише, очень образно показавшая сложившуюся в те дни ситуацию. Во многом под её впечатлением Михаил Булгаков в 1928 году создал антиутопию «Роковые яйца»: описанное в книге нашествие гадов на Москву вполне может служить аллегорией как самой западной агрессии, так и тогдашней нашей возможности к её отражению. Напоминанием о ней служит и рождённый фантазией героя книг Ильфа и Петрова замысел монументального полотна «Большевики пишут письмо Чемберлену». У Маяковского героиня пьесы «Клоп», действие которой разворачивается в 1929 году, говорит:

«Я купила этот окорок три года назад на случай войны или с Грецией, или с Польшей. Но войны ещё нет, а ветчина уже портится».

Также Маяковскому мы обязаны возрождением в нашей речи бытовавшего ещё со времён Крымской войны расхожего выражения «англичанка гадит».

А вот отношение к теме профессиональных историков, доходящее в ряде случаев до отрицания самой проблемы, в ряде случаев заслуживает откровенного сожаления. Например, в 1990 году ныне покойный доктор исторических наук Леонид Нежинский, заведовавший тогда отделом истории внешней политики Института истории СССР, в статье «Была ли военная угроза СССР в конце 20-х – начале 30-х годов?» писал следующее:

«В советской научной и учебной литературе длительное время был широко распространён тезис о том, что одной из причин, побуждавших руководство СССР в конце 20-х – начале 30-х гг. к ускоренной индустриализации страны и коллективизации деревни, милитаризации всей экономики являлась якобы постоянно возрастающая прямая военная угроза Советскому Союзу со стороны капиталистического окружения. Но существовала ли реально такая угроза? И какие страны были её непосредственными носителями? И можно ли считать, что СССР пребывал тогда в сплошь враждебном, однозначно не желавшем иметь с ним какие-либо дела капиталистическом окружении? Мы не располагаем пока серьёзными научными трудами, которые давали бы возможность доказательно и всесторонне ответить на эти вопросы».

Такой подход понятен: куда проще рассматривать репрессии и гуманитарные катастрофы 1930-х годов как бесчеловечное преступление коммунистического режима, чем принять как должное факт огромной цены за ту модернизацию, которая позволила выстоять Советскому Союзу в годы Великой Отечественной войны.