— Начинаем прямой эфир на радио «Спутник», в студии Михаил Алимов. Всем добрый день. Это авторская программа «Эскалация» философа Александра Дугина. Недавно Дмитрий Песков, пресс-секретарь президента России, сделал очень символическое, важное заявление о том, что специальная военная операция превратилась в настоящую войну, поскольку «за Киевом стоит ряд европейских столиц и, к сожалению, Вашингтон». Это прямая цитата. Александр Гельевич, скажите, пожалуйста, в какой момент произошла эта трансформация? Потому что вроде бы европейские столицы присоединились к процессу почти сразу же.
— Я думаю, что эта трансформация, о которой мы говорим и о которой сказал пресс-секретарь президента, произошла прежде всего в нашем сознании. Речь идет о том, что ранее мы понимали Специальную Военную Операцию как техническую акцию, призванную остудить агрессивные планы Запада. Ее нужно было провести в локальном режиме, в ограниченном региональном формате, под полным контролем эскалационных рисков. СВО надо было провести стремительно и успешно и довольно быстро завершить. А дальше — приступить к нормализации отношений с Западом, которая могла бы уже растянуться на определенный срок. В начале СВО было необходимо закрепить наш политический суверенитет в рамках существующего единого — глобального, западного — мира, чью легитимность мы в целом признавали. Предполагалось лишь расширить масштаб самостоятельности, повысить наше значение в общей структуре миропорядка, не бросая при этом прямого вызова Западу, не вступая с ним в войну и не провоцируя его на прямой конфликт. Задача была ограниченной: изменить локальную конфигурацию нашего присутствия на постсоветском пространстве, установив контроль над тем, что мы твердо считали зоной своей ответственности. И считалось, что этого можно добиться техническими средствами, без полного разрыва с Западом.
В этом, на мой взгляд, и состоял первоначальный расчет. Обсуждать, был ли он верным, сегодня уже бессмысленно: он оказался неверным. Возможно, сам по себе план был выстроен правильно, но реализовался он иначе — вышло так, как вышло. Главное же состоит в том, что в мае 2022 года нам не удалось взять Киев. Мы стояли в Гостомеле, совсем рядом с городом, но по целому ряду причин взять его не смогли — и на этом первоначальный замысел исчерпал себя. С этого момента возникла новая ситуация, новая реальность. Специальная военная операция перестала быть специальной военной операцией, то есть чем-то техническим, локальным, региональным, быстрым и успешным. Логика любой такой операции проста: сначала быстро делаешь нечто трудное и малоприятное, а затем долго, посредством дипломатических усилий, сглаживаешь ее отрицательные последствия. Но все пошло не так.
Специальная военная операция завершилась нашим отходом от Киева, и весной 2022 года, по сути, началась война. Запад, который, судя по всему, полагал, что мы в этой операции довольно быстро возьмем верх, сам не поверил своим глазам. Он не поверил, что Украина выстояла, — и тогда включился в конфликт в полную силу. С этого момента мы находимся в войне.
Однако когда специальная военная операция как блицкриг не состоялась и началась война, потребовалось очень сложное осмысление происходящего, и оно заняло много времени. Вспомните: вначале против тех, кто говорил о войне, даже возбуждались уголовные дела, потому что официально шла специальная военная операция и называть происходящее можно было только так. Всякий, кто произносил слово «война», подвергался прямым юридическим преследованиям — административным, а порой и уголовным. Но в какой-то момент наказание за употребление слова «война» применительно к специальной военной операции на Украине было отменено, и с этого момента ситуация изменилась. Тем не менее потребовалось еще четыре года, чтобы мы признали положение дел окончательно и официально. Ведь пресс-секретарь президента не высказывает личного мнения: он выражает мнение президента, и это мнение носит директивный характер. Иначе говоря, теперь СВО следует называть войной и, соответственно, осмыслять происходящее на Украине как войну.
Итак, четыре года наше сознание приходило в резонанс с реальностью. Теперь мы фактически признали, что речь идет о войне. Все определено: это война. И сразу же необходимо добавить — что также было сделано Песковым — уточнение: с кем именно война? Это не война с Украиной — это война с Западом. И эта война, как, к сожалению, справедливо отметил Песков, ведется и с Америкой, с Соединенными Штатами, которые воюют на противоположной стороне, на стороне наших врагов, — несмотря на все заявления и шаги, которые Трамп предпринимал в начале своего второго президентского срока. Вот где мы сегодня находимся.
И возникает вопрос: почему именно сегодня с такой определенностью, однозначностью и необратимостью было заявлено, что мы находимся в состоянии войны с коллективным Западом?
— Для того чтобы ответить на дискуссионный вопрос от общества?
— Я думаю, тому есть две причины — внутренняя и внешняя.
Первая, внутренняя причина — это интенсификация конфликта, который затрагивает уже практически все население: удары беспилотников по нашим тылам; теракты, которые осуществляет киевский преступный нацистский террористический режим; проблемы с энергетикой; обстрелы наших территорий; участившаяся гибель гражданского населения; расширение круга людей, вовлеченных в войну. Мы, разумеется, несем на фронте меньшие потери, чем противник, — и это правильно. Мы продвигаемся вперед — и это тоже правильно. Мы наступаем, мы побеждаем. Но потери несем и мы: иначе на войне не бывает.
И люди все чаще задаются вопросом: действительно ли это специальная военная операция? Само понятие специальной военной операции предполагает, что в ней задействован очень узкий сегмент сил — профессиональные военные, те, кто относится к этому сектору. Специальные военные операции проводят именно они: армия, спецслужбы, внутренние войска. А здесь в события вовлечен народ. Народ, втянутый в специальную военную операцию, — это нонсенс: такого не может быть по определению. Поэтому Песков, а по существу президент, должен был объяснить людям, что происходит: мы находимся в состоянии войны. А это совсем другое дело.
Четыре года использовалось словосочетание «специальная военная операция» — и вот сказано: все-таки это война. Все и так понимают, что идет война, но, пока слово не произнесено сверху, официально войной это не считается. Многим нашим ведомствам, министерствам, губернаторам, отраслям, многим людям уже было понятно, что это война и что вести себя необходимо как во время войны; кто-то, однако, продолжал жить в логике специальной военной операции. Теперь же сказанное касается всех: война есть война.
Таков внутренний ответ на вопрос, почему это заявление сделано именно сейчас: дальше молчать было, по-видимому, уже нельзя. Умолчать об этом можно было бы лишь в том случае, если бы мы одержали стремительную победу и захватили Киев — не просто освободили Донбасс, а именно взяли Киев. Тогда можно было бы сказать: это была специальная военная операция; она оказалась куда более тяжелой, страшной и трудной, чем мы предполагали, но всех поздравляем, всем вручаем ордена, Украина наша — специальная военная операция завершена. Но поскольку такой исход, несмотря на наше наступление, пока не просматривается, людям необходимо сказать, как обстоит дело в действительности. А в действительности мы находимся в состоянии жесточайшей войны — причем в самой первой ее стадии. Войны с коллективным Западом.
Это первое объяснение. Теперь второе. Наше военное и политическое руководство, органы и службы — все, кто по-настоящему понимает происходящее, — знают: Запад готовится не к перемирию и не к деэскалации конфликта. Запад — Европейский союз, все страны НАТО, Рютте, альянс как таковой — готовится к новой волне войны с нами: к нападению на Калининград, к применению ракет и других действительно серьезных средств по нашей территории. Уже сейчас через территорию прибалтийских государств НАТО на нас летят беспилотники. Фактически никто на Западе не собирается заключать перемирие, никто не намерен снижать накал эскалации.
Мы думали, что Трамп станет фигурой, которая разрядит ситуацию или хотя бы отложит развязку. Возможно, он ее немного и отложил, но воспользоваться этой паузой мы не сумели. Да и отсрочка эта была несерьезной, декларативной, выраженной лишь в ограниченных действиях. По сути дела, главное в этой войне — разведывательная поддержка со стороны США. Это вообще война космического слежения, война информационная. Не будь поддержки Starlink, не будь передачи разведданных — мы бы уже взяли Киев, это не составило бы проблемы. Но при таком слежении, при подключении именно американской разведывательной системы, американской защищенной связи, при внимательнейшем контроле над нашей территорией и возникают главные проблемы.
Поэтому упомянутый Песковым в конце — со словом «к сожалению» — Трамп, тоже участвующий во всем этом, представляет собой самое страшное и самое ключевое обстоятельство. Даже Евросоюз при всей его немалой военной мощи без американской базы разведданных и высоких технологий не смог бы вести с нами полноценную войну: мы взяли бы свое и затем приступили бы к деэскалации. Но присутствие в этой конструкции «к сожалению, Трампа», как выразился Песков, меняет все. Вся инфраструктура передачи разведданных сохраняется, а НАТО и Евросоюз намерены лишь усиливать давление на нас.
Преступный киевский режим готов на все, вплоть до применения грязных бомб. Думаю, они не случайно бьют по Запорожской атомной станции. Они явно к чему-то готовятся, и у них есть возможность нанести серьезный удар — в том числе спровоцировать у нас ядерную катастрофу с помощью грязной бомбы. Мы, разумеется, отбиваемся, но при однозначной и тотальной поддержке киевского режима всем Западом такой сценарий вполне возможен.
Итак, сегодня мы находимся в войне. Людям необходимо сказать, где мы находимся, чтобы они ответственно, разумно и объективно понимали и осознавали происходящее. И, безусловно, общество надо перестраивать на военные рельсы — по большому счету, в преддверии большой мировой войны, которая, по сути, уже началась.
Мы, возможно, и хотели бы завершить конфликт, пойти на перемирие и даже на определенные уступки — президент говорит, что в Анкоридже мы согласились на ряд уступок. Но нам их, скорее всего, уже никто не предложит. Запад почувствовал кровь, почувствовал, что действительно столкнулся с нами, и все варианты перемирия, которые он станет нам предлагать, будут исходить именно из этого. Мы продемонстрировали как ряд, увы, слабых сторон — хотя и мужественно выстояли, — так и множество сильных. Будем объективны: некоторые вещи у нас не получились. То, что СВО не удалась как блицкриг, — это и есть на самом деле главное. Увидев это, они решили, что нас можно добить, и фактически двинулись в этом направлении. Переубедить их словами или даже отдельными небольшими тактическими успехами мы не в состоянии.
Нам предстоит сдавать экзамен уже по-настоящему — перед лицом большой и неизбежной войны, которой мы не хотим, но которую не можем ни остановить, ни предотвратить, ни избежать. Любые уступки, на которые мы могли бы сейчас пойти, несовместимы с дальнейшим бытием России.
Вот почему, как мне кажется, эта ситуация не нова: она сложилась не сегодня, а формировалась постепенно. Если измерить пройденный нами отрезок этого пути — пути войны, — это уже четыре с лишним года. А сколько предстоит пройти еще? Причем идти придется не в условиях ослабления напряженности и улучшения обстановки, а в условиях дальнейшего повышения уровня эскалации, которое к тому же от нас не зависит. Они эскалируют; мы можем пытаться деэскалировать, но нас не слушают. Наши красные линии стираются и не восстанавливаются: их стерли — и их больше нет. Видя, что мы лишь реагируем, лишь делаем ответные — и притом достаточно ограниченные — шаги, они понимают: эскалацией они могут заниматься под собственным контролем, в одностороннем порядке и в той мере, в какой им заблагорассудится.
Сейчас нам необходимо перестроить все общество. Думаю, для того чтобы выиграть эту войну, необходимо перестроить и политическую систему — разумеется, временно, на военный лад.
Отсюда несколько фундаментальных выводов. Из слов пресс-секретаря президента Дмитрия Пескова вытекает, что общество, экономику и административную систему нам следует перестраивать на военный лад. Причем на такой военный лад, при котором за реальные, а не бумажные достижения будут следовать поощрения, а за провалы на тех или иных направлениях и в тех или иных миссиях — в военной сфере, в экономике, в административной системе — соответствующие наказания. Не случайно с объявлением войны многие правила ужесточаются. То, что допустимо в мирных обстоятельствах — хотя, возможно, вредно и там, — на войне становится недопустимым: когда людей награждают за провалы; когда очковтирательство поощряется, а не наказывается; когда наверх докладывают то, что начальство хотело бы услышать, а не то, что есть на самом деле. Об этом, кстати, говорит наш министр обороны Андрей Рэмович Белоусов: ошибаться можно — врать нельзя. Складывается ощущение, что эта черта мирного времени — привычка подвирать, чтобы понравиться начальству, — переносится и на военную сферу. Вот это недопустимо.
И, конечно, необходима ротация элит. Нам нужны лучшие, по-настоящему эффективные люди. В новых экстремальных условиях в политической системе, в правительстве, в военном ведомстве требуются, во-первых, люди, заслуживающие занимаемого места, — то, что называется меритократией. Во-вторых, требуются люди максимально эффективные — менеджеры чрезвычайных положений, кризис-менеджеры. Не просто управленцы, а именно кризисные управленцы — те, кто хорошо и эффективно проявляет себя в экстремальных, чрезвычайных обстоятельствах, а не в обычных. Это разные человеческие типы.
Итак, необходимы ротация элит и укрепление позиций кризис-менеджеров — более тревожных, более резких, более смелых, более решительных и даже несколько отвязных людей, которые действуют по инструкции, когда это возможно, а когда невозможно — на свой страх и риск, ради достижения победы. Это иной тип людей. И теперь, когда пресс-секретарь президента объявил, что мы находимся в войне, элиты мирного времени должны быть заменены: менеджеры мирного времени — на кризис-менеджеров, то есть на управленцев военного времени, с созданием соответствующих структур поощрения и наказания, отвечающих чрезвычайным обстоятельствам.
Таким образом, нам необходимо сделать два шага. Первый — правда: полная, ответственная, честная, а если нужно — горькая. Она совершенно необходима, иначе будет сохраняться туман войны, который мы напускаем вовсе не на врагов. Враги все прекрасно понимают: они видят, что у нас реально происходит. Этот туман войны обращен вовнутрь. Внутри же должна царить полная прозрачность: морочить голову мы должны им, а не себе. Однако, кажется, мы делаем прямо противоположное — не всегда, конечно, но часто.
Второй шаг — ротация элит, приход людей военного времени. Причем не только в чувствительных военных сферах, не только в экономике, управлении, правительстве и административной системе, но, если угодно, и в гуманитарной, культурной, информационной областях. Сейчас всем этим у нас занимаются менеджеры мирного времени.
Как ни парадоксально, даже армия — которую мы не критикуем, а, напротив, прославляем — с трудом, крайне медленно выходит из состояния мирного времени. Да, наша армия победит; наша армия лучше всех; у нее превосходное руководство; мы — сильнейшая армия мира. Но складывается впечатление, что к этому собственному военному бытию мы пробуждаемся словно сквозь сон. Как будто мы, мирно посапывая, спали с убеждением, что мы самые сильные, и на этом успокоились. А теперь нам говорят: докажите, что вы самые сильные, продемонстрируйте это, добейтесь результата. И мы будто сквозь сон отвечаем: да ладно, мы и так со всеми вами разделаемся.
Однако сегодня недостаточно просто сохранять уверенность в том, каковы мы на самом деле. Я не сомневаюсь: мы самые лучшие, самые сильные, самые храбрые и самые победоносные; такими были наши предки, таковы в действительности и мы. Но мы забыли, кто мы. И армия должна вспомнить, что такое победа, как ее добывают и какие действия для нее необходимо совершить. Нам нужны общество победы и реформы победы.
— Вот вы говорили про некие перемены именно в административном секторе. Как это можно сделать? У нас в сентябре выборы в Думу, например. Через этот механизм или что-то кардинально новое необходимо нам?
— Разумеется, нет. Выборы у нас, слава богу, пройдут нормально: всех выберут правильно. Но при чем здесь вообще выборы? Они выполняют функцию, схожую с социологическим опросом. Все реформы у нас могут осуществляться только и исключительно сверху. Народ жаждет этих реформ и просит о них — о приведении общества, управления, социальной модели и политической системы в соответствие с народными ожиданиями. Наше общество обращается с этой просьбой к главе государства, к президенту. Это не ультиматум и не требование — это смиренная, нижайшая просьба. Люди просто говорят: мы преклоняемся перед вами — пожалуйста, осуществите реформу. И обращена эта просьба к президенту. Никто не собирается решать подобный вопрос через голосование.
— Пресс-бюро СВР России делится новой информацией по поводу удара по музею обороны Севастополя. Выяснилось, что это была детально спланированная провокация Лондона и британских спецслужб, а в ВСУ, вероятно, даже не были осведомлены об истинной цели атаки. С вашей точки зрения, для чего Лондону уничтожать цели, столь мало имеющие отношение к военным?
— Прежде чем перейти к этому очень важному вопросу, я хотел бы задать другой: почему СВР публикует эту информацию именно сейчас? Дело в том, что наши разведчики и аналитики, люди трезвые и внимательные, буквально с самого начала, с весны 2022 года, прекрасно понимали: мы воюем не с Украиной. Через Украину мы воюем с Западом: на той стороне стоят британцы, представители Евросоюза, американцы. Именно они управляют этой войной: направляют украинские дроны, просчитывают и прокладывают маршруты, курируют операции со спутников. Да, Starlink над нашей территорией не работает, но существуют и другие разведывательные спутники, которые мы поразить не можем — по крайней мере, до тех пор, пока не уничтожим всю эту космическую систему. Такие методы тоже существуют, и, вероятно, сейчас мы о них задумываемся.
Но в любом случае дроны, которые убивают наших людей, уничтожают энергетические объекты и наносят удары по еще более чувствительным точкам — о них мы пока не говорим, но, вероятно, скажем, — ведут британские операторы на основе британских и американских разведданных. Украина же — просто маска. Украины, по существу, и нет: Украина — это условность, симулякр, своего рода голем, робот, с помощью которого Запад воюет с нами.
И вот сейчас, полагаю, Служба внешней разведки опубликовала информацию об ударе по музею Севастопольской обороны именно потому, что Песков уже сказал: мы воюем с Западом. Это совпадение не случайно — таков первый ответ.
Второй момент. Для кого-то это открытие, тогда как для большинства внимательных аналитиков и участников войны, которую мы ведем с Западом, — нечто само собой разумеющееся. Поэтому кто-то удивится, а кто-то скажет: ну и что, это и так понятно. Причем британцы наносили удары не только по этому музею. Думаю, наши спецслужбы не могут об этом не знать; знает об этом и президент. Но теперь об этом знаем и мы — вот в чем разница. Значит, нас включают в эту войну, как бы поднимая наше понимание происходящего до более адекватного уровня. В самом деле, какая же это специальная военная операция, если наши святыни — символические цели — атакуют британцы? Это не может быть специальной военной операцией: мы ведь не проводим специальную военную операцию по высадке десанта на территорию Англии. Нет, это не специальная военная операция. Для них это спецоперация, для нас же — война. Они воюют с нами локально, чужими руками. А мы теперь, вероятно, тоже будем воевать с ними — и тогда посмотрим, кто кого. Но это необходимо принять.
Почему они наносят подобный удар? Потому что атакуют символические цели и потому что Запад ведет контролируемую им самим эскалацию. Процесс эскалации — тоже своего рода искусство, военное искусство. И Запад — прежде всего британцы — считает, что этот тумблер эскалации, инструмент, который можно выставить чуть больше или чуть меньше, переключить с 1.0 на 1.2 или на 2.3, — все эти полутона (2.3, 2.4, 1.8), все детали, все это очень аккуратное повышение градуса эскалации должно полностью контролироваться ими.
А нам отводится роль лишь отвечающей стороны. Смотрите: они наносят удар по энергетической системе, по гражданским объектам, по символическим целям — таким, как этот музей. Мы отвечаем. Как именно мы отвечаем? Информируем ли, например, общество или нет? Они это замеряют. Наносим ответный удар по таким-то целям или по другим? Они замеряют и это. Зная непосредственно, что ракета была запущена, по сути дела, британцами, отвечаем ли мы британцам хотя бы на словах? Они замеряют и это.
Таким образом они управляют эскалацией в одиночку: если нужно что-то немного снизить — они сделают это сами, когда им выгодно; нужно повысить — повысят. Мы же в этот полноценный процесс эскалации — вплоть до последнего момента, до фундаментального заявления Пескова о том, что мы воюем с Западом, и с Америкой тоже, — не включались. Мы отвечали, старались этой эскалации не замечать, старались погасить ее в одностороннем порядке, но иными методами — например, попросту решив в нее не вступать. Это как если с тобой воюют, а ты делаешь вид, что все в порядке. Приблизительно так и обстояло дело.
Внутрь страны посылались сигналы: нет, Запад лишь поддерживает Украину; Украина плоха, но с самим Западом мы не воюем. Одновременно мы посылали сигнал и им: хотя вы повышаете уровень эскалации, мы в нее не втягиваемся, на провокации не поддаемся. Вы повышаете градус — а мы нет. Но тогда они повышают его еще больше: следующий удар наносится по очередной цели — символической, военной, стратегической или энергетической.
А что означало бы наше включение в процесс эскалации, спросите вы? Ну, например, внезапный удар по странам Прибалтики, по Польше, по Румынии; подрыв важнейших стратегических военных объектов на территории Германии или Франции — тех, что задействованы против нас; уничтожение, скажем, некоторых ярких фигур из руководства британских спецслужб, наиболее вовлеченных в эту войну. Или некий знак американцам — приблизительно по иранскому варианту: если мы не можем достать их сразу, мы должны сделать им больно. Причем не тайно, а открыто: спустить водолазов, перерезать в Балтийском море кабели, ведущие в Прибалтику, а затем осуществить вторжение на ее территорию.
Страшно ли им направлять ракеты на музей Севастопольской обороны? Им не страшно. Почему? Потому что они чувствуют, что играют в одиночку: в эту войну, в игру эскалации, играют только они. Мы же делаем ответные — причем заведомо более слабые — шаги, чтобы убедить всех, и самих себя, и их, что всерьез мы в это не играем, что мы лишь как-то реагируем и отбиваемся. Полноценную эскалацию мы не включаем. А между тем всем понятно — и, главное, понятно президенту, — что за ударом по музею Севастопольской панорамы стояли британцы: это они направили туда ракету, американские разведывательные спутники проложили маршрут, они нажали кнопку. Украина здесь ни при чем.
Наш президент это видит. И когда он видит и ничего не отвечает, они делают вывод: хорошо, все ясно — русские будут и дальше играть в деэскалацию, а мы будем и дальше играть в эскалацию, потому что нам это ничего не стоит. Мы стираем их красные линии; они проводят новые — мы стираем и их. И нам за это ничего не бывает.
Все это уже напоминает времена Горбачева. Мы говорим: мы больше не будем бороться с Западом, с западной системой, мы идем к вам с протянутой рукой. А в эту протянутую руку нам вкладывают гранату с выдернутой чекой: разрушают нашу мощь в Восточной Европе и Варшавский договор, затем раскалывают Советский Союз и приступают к расчленению Российской Федерации — от которого нас спас только Путин. Ведь мы стояли на пороге следующего каскада этих следствий — после того как в одностороннем порядке прекратили холодную войну, вышли из нее. А выйти из холодной войны на их языке означает одно: проиграть ее.
То же самое повторяется сейчас на уровне эскалации. Они говорят: мы идем с вами на эскалацию. А мы отвечаем: а мы с вами — нет, мы на эскалацию не идем.
Мне кажется, лимиты такой позиции исчерпаны: свое миролюбие, доброжелательность, готовность к взаимопониманию, к определенным подвижкам, к нормализации отношений мы продемонстрировали более чем достаточно. Наш президент ездил в Анкоридж; мы поговорили с американцами, все изложили; мы готовы общаться и с Евросоюзом. Но они-то не готовы и готовы не будут — вот в чем дело.
Не будут готовы до тех пор, пока не произойдет чего-то по-настоящему убедительного. Например — я лишь фантазирую: однажды мы просыпаемся, а военного и политического руководства Киева больше нет. Появляются какие-то другие люди — бегают, суетятся. И второго эшелона руководства тоже нет. Вот в этот момент они действительно скажут: пожалуй, надо договариваться, иначе русские двинутся дальше. Тогда они будут готовы к переговорам. А мы, если будем чувствовать себя уверенно, возможно, договариваться и не станем — продолжим. А возможно, станем. Мыслимы и другие варианты.
Я не военный специалист. У нас все горазды советовать: с мест подсказывают, что делать армии и президенту. Себя к их числу я не причисляю — я лишь фантазирую, если угодно. Я просто прилагаю к нашей ситуации опыт прошлого или, например, опыт действий Ирана в его противостоянии. Иран не может победить США и Израиль, но может нанести им неприемлемый ущерб — например, экономический; этим Иран и занимается. И мы можем нанести противнику неприемлемый ущерб множеством различных способов.
Мы говорим: эскалация неизбежна — и мы в нее включаемся. Вы повышаете этот регулятор градуса — а мы, к примеру, поднимаем уровень еще выше. Но этого мало просто сказать. Очевидно, что на наши заявления они уже не реагируют: все наши возмущения и все новые красные линии они воспринимают как белый шум. Очевидно и то, что к словам, за которыми не следуют действия настолько серьезные, что их невозможно проигнорировать, они относятся чрезвычайно легковесно.
Сейчас перед нами стоит очень серьезный вопрос. Кто-то, как Караганов, говорит, что необходимо нанести превентивный стратегический ядерный удар — например, по Штатам или по Евросоюзу. Кто-то предлагает применить тактическое ядерное оружие. Насколько я понимаю, когда-то это, возможно, и было бы осуществимо, но сегодня уже не столь актуально. Сегодня нужна совокупность комплексных, многомерных, тщательно продуманных действий, которые велись бы сразу по всем направлениям. Возможно, что-то, связанное с космосом, — например, уничтожение всей спутниковой системы слежения, поскольку она составляет одну из главных наших проблем. Возможно, иные действия, которых от нас никто не ожидает. И все одновременно: одно, второе, третье. Если и когда мы сумеем создать шесть-семь таких непредсказуемых, не отслеживаемых противником очагов настоящей конфронтации, — вот это способно их остановить.
Если же мы будем лишь повторять: хватит, хватит, хватит; не обстреливайте наши музеи; оставьте в покое наших детей; не убивайте наших школьников; не взрывайте наши поезда; оставьте в покое нефтеперерабатывающие заводы и еще более важные объекты, которые вы без конца атакуете, — этого никто не услышит.
— Александр Гельевич, возможно, мы каким-то образом еще не только этими эскалационными механизмами, но уже ведется некая подготовка для того, чтобы наше общество, наших будущих совершеннолетних граждан каким-то образом подготовить к этому меняющемуся миру. Я сейчас говорю про изменения в учебнике истории, которые вот сейчас произошли. У нас просто много тем для обсуждения, хотел бы еще затронуть и эту. По поводу новой редакции единой линейки учебников. С вашей точки зрения, цель подобных изменений в том, о чем я сказал, или там более комплексная задача поставлена?
— Понимаете, мы слишком привыкли к разговорам мирного времени: «я с вами согласен, но не совсем», «давайте обсудим детали», «давайте не будем обсуждать детали».
Учебники, которые сейчас введены, — особенно по истории — необходимы для воспитания настоящих, полноценных русских патриотов, для того чтобы патриотизм занял центральное место в нашем историческом самосознании. Да, нам нужны новые граждане, которые будут гордиться своей Родиной, искренне любить Россию, знать ее историю, понимать ее идентичность, знать ее героев — и знать ее врагов. Именно эту задачу в первом приближении и решает новая линейка учебников, воспитывающая в наших детях гражданское самосознание, чувство достоинства, патриотизм, любовь к Родине и понимание исторических моделей.
Я, конечно, глубоко тронут и безмерно благодарен авторам за то, что в одном из этих учебников отражена и трагическая судьба моей дочери Дарьи Дугиной: люди должны знать тех, кто страдал за Отчизну, кто отдал жизнь за Родину. На таких образах и примерах — в том числе на примере Владлена Татарского, — на примерах уже новых героев СВО и нашей войны с Западом мы и должны воспитывать поколение.
Разумеется, важны все поколения — наши деды и прадеды, те, кто создавал нашу страну и кто ее защищал. Но важны и герои, живущие рядом с нами, — одни из нас: молодые люди, являющие сегодня пример героизма, жертвенности, подвига, ума, служения Отечеству, любви к Родине, верности христианской Церкви, нашей цивилизации и нашей идентичности. Они тоже должны были войти в этот учебник — и вошли.
Вот что я хочу сказать: бывают хорошие дела, не требующие никакого «но», никаких оговорок вроде «можно было бы сделать лучше». Лучше сделать можно всегда — еще сделаем, еще поработаем. Но главное — сделать то, что необходимо, а именно вернуть достоинство, гордость и любовь к Отечеству в школу, в самую основу нашего воспитания.
То же самое, кстати, делаем и мы — на уровне высшей школы, вузов и университетов. В Высшей политической школе имени Ивана Ильина мы читаем курсы вестернологии, то есть дисциплины, представляющей Запад как другую цивилизацию. Мы читаем курсы, утверждающие, что Россия есть государство-цивилизация; курсы многополярности; курсы идентичности — и ставим перед собой амбициозную задачу: перестроить на этот патриотический лад все гуманитарное образование и всю гуманитарную науку.
К сожалению, пока в целом дело обстоит иначе. Но борьба за наших детей — самое главное, и в школе эта задача уже решена. В других областях работа продолжается. В формате курса «Основы российской государственности» сделано уже немало: определенная прививка патриотизма в вузах дается. Мы должны продолжать, развивать и расширять это направление — расширять поле вестернологии, менять гуманитарные парадигмы, исходя из тезиса, который наш президент неоднократно формулировал: Россия — это государство-цивилизация; мы живем в многополярном мире, где, помимо Запада, существуют и другие центры, другие цивилизации, в том числе наша.
Эта перестройка всего гуманитарного подхода, всего образования и воспитания идет сейчас полным ходом — но полным лишь по меркам мирного времени или, скажем, специальной военной операции. По меркам же войны с Западом ход этот недостаточен. Если со школьной историей все хорошо, то в высшей школе дело движется в верном направлении — даны правильные указания, — однако слишком медленно, поскольку существует огромное сопротивление. Кто-то сопротивляется по инерции, кто-то — идеологически: это шестая колонна, противники представления о России как о самобытной цивилизации.
Ведь и русофобия возникла не случайно — и не только в наши дни. Поэтому сводить все к шпионским сетям, разумеется, нельзя, хотя здесь поработали весьма серьезно. В гуманитарной сфере на протяжении последних 30–40 лет попросту действовали наши враги — центры, которые извращали сознание наших ученых, меняли образовательный процесс, активировали токсичные направления в гуманитарных дисциплинах и поддерживали их. Все это есть; но сводить дело к одному лишь шпионажу нельзя. Даже если мы выявим всю сеть западных агентов влияния в гуманитарных дисциплинах, этого будет недостаточно, потому что уже подготовлено целое поколение преподавателей и гуманитариев, ориентированных на представление об универсальности Запада. Вот с этим и надо бороться.
Поэтому война, о которой мы сегодня говорим и о которой сказал Песков, затрагивает, разумеется, все сферы нашего общества — школьное и даже, думаю, детсадовское образование: «уроки о главном» следует проводить и для самых маленьких детей. Пусть просто сидят на горшках и слушают о великих героях — тогда в школу они придут уже с определенными зачатками гражданского самосознания.
Нам необходимо переводить общество в иное, пробужденное состояние — в состояние утверждения особости нашей цивилизации, ее самостоятельности и уникальности, которые мы призваны защитить. Именно они — молодежь, сегодняшние школьники и даже, возможно, воспитанники детских садов — будут призваны защищать и отстаивать наш цивилизационный суверенитет, наше достоинство, нашу свободу и независимость перед лицом очень серьезных вызовов, в том числе технологических.
И если мы разворачиваемся — а не разворачиваться мы уже не можем: все сроки, когда еще можно было уклониться от серьезного цивилизационного конфликта с Западом, пропущены; значит, мы разворачиваемся, об этом и идет речь, — то действовать следует быстро. Менять галс, менять курс корабля — от простого политического суверенитета к суверенитету цивилизационному — конечно, очень непросто. И тем не менее штурвал должен быть перекинут — с огромным треском, потому что изменить надо движение целого континента, а его инерция огромна. Это инерция не только последних 30–40 лет — это инерция, идущая от Петровской эпохи: Запад манил нас к себе, притягивал. Теперь же необходим довольно резкий рывок. Мы бывали способны на такое — и в XIX веке, и в XX. Но сейчас нужен очередной патриотический поворот; осуществить его невероятно трудно, а сделать это надо быстро.
— Буквально в пределах скольких лет? То, что цивилизация, — это все-таки мы считаем веками, а если быстро, это сколько?
— Не могу сказать. Ясно одно: чем дольше мы медлим, тем хуже и хуже становятся наши стартовые условия. Чем раньше мы объявили бы, что находимся в состоянии войны с Западом, тем большими результатами уже располагали бы. Но лучше поздно, чем никогда. Сколько именно лет — сказать не берусь. Времени у нас мало. Думаю, счет идет на годы, а не на десятилетия, — несмотря на то что цивилизация живет большими циклами. В этом отношении вы правы; однако сейчас происходит смена парадигмы, в том числе в образовании.
