— Хочется поговорить о том, что Европу охватила очередная мощная волна протестов из-за стремительного роста стоимости жизни, цен на жилье и образование. В самом центре событий оказалась Франция — на прошлой неделе мы с экспертами уже успели обсудить напряженную динамику в этой стране. Мария Захарова опубликовала очень выразительный ролик о происходящем в Европе и задалась риторическим вопросом: «Неужели это опять русские виноваты?», прямо указуя на то, что причины глубочайшего кризиса — исключительно внутренние, а не внешние.
Александр Гельевич, масштабы европейских протестов сейчас действительно выглядят крайне серьезно. Насколько глубинны реальные социально-экономические и системные проблемы Запада и к чему вся эта турбулентность может привести в ближайшем будущем?
— То, что сейчас происходит в Европе, не имеет, если угодно, какой-то одной изолированной причины. Это не просто локальная реакция на то или иное конкретное решение правительства или очередное повышение цен. Подобные процессы идут там непрерывно.
В этом отношении мы наблюдаем явление, скорее напоминающее классическую теорию хаоса — когда малое, на первый взгляд незначительное событие или отдельный случай несправедливости (а их предостаточно в любом обществе) внезапно провоцирует диспропорционально масштабную реакцию. А дальше процесс запускается по принципу снежного кома и приобретает экспоненциальный характер.
При этом необходимо отметить важную особенность: во Франции, начиная с определенного исторического момента, подобное поведение уличных масс — гигантские демонстрации, погромы, захваты магазинов, поджоги и прямая агрессия против полиции — превратилось, по сути, в устойчивую национальную традицию.
Начиная с майских событий 1968 года, когда уличные протесты захлестнули Францию и в итоге стоили отставки великому генералу де Голлю, такая форма давления масс стала политической нормой. С тех пор во Франции регулярно вспыхивают миллионные манифестации в крупнейших городах. Часто они носят крайнее, крайне жесткое насилие, но системно в политике ничего не меняется.
На протяжении всего правления Эммануэля Макрона против него беспрерывно выступали «желтые жилеты» — обычные люди без четкой партийной ориентации. Они ожесточенно воевали с полицией практически каждую неделю. По сути, боевые действия между народом и Макроном растянулись на оба его президентских срока. И ни к какому сносу режима это не привело.
Вспомните массовые марши против легализации однополых браков: тогда на улицы Парижа вышло полтора миллиона человек. Казалось, общество вот-вот снесет правительство, но система выстояла. Для французов громить, жечь и разрушать — это своего рода особый образ жизни, специфика их социально-психического состояния. Это не просто болезнь, а повышенная волатильность коллективной психики.
И такое девиантное уличное поведение крайне заразно — оно легко перекидывается на другие страны по принципу вирусного синдрома. В той же Албании сейчас идут колоссальные протесты, не уступающие французским. Там вспыхнуло народное восстание из-за того, что Джаред Кушнер, зять Дональда Трампа, решил приобрести албанский остров, а местное население категорически против, опасаясь, что там устроят очередной закрытый анклав в духе Эпштейна. В Италии прямо сейчас объективных экономических поводов вроде бы и нет, но бунт всё равно распространяется.
Главный же глубинный фактор заключается в следующем: в Европу вопреки всякой экономической логике и здравому смыслу годами бесконтрольно и системно завозятся колоссальные массы мигрантов. И это не случайность, а осознанная базовая политика нынешних европейских элит — будь то Макрон, Фридрих Мерц или их коллеги по ЕС. Это их фундаментальная идеология.
Никому из нормальных жителей Европы эти мигранты не нужны, местное население от них в полном ужасе. Они ведут себя чрезвычайно безответственно, потому что глобалистские власти предоставили им абсолютную вседозволенность.
И постепенно социальный состав этих масштабных улично-психотических акций, ставших частью французской политической культуры, радикально меняется. Возникает принципиально новый качественный сдвиг: раньше французы не грабили магазины. Они выходили на улицы, скандалили, жестко ругались, иногда что-то поджигали и били, но они не занимались мародерством.
Теперь же этот уличный протест на наших глазах превращается в хищническую охоту за бесплатными дорогими вещами. Мародерство приобретает системный, эпидемический характер — и такого в истории французских протестов раньше не было. Прежде даже самые яростные выступления протекали по хоть каким-то внятным каналам, а сейчас они окончательно перешли критическую черту.
Страшно смотреть, когда в Лиможе сгорает дотла великолепное, изысканное традиционное архитектурное здание просто потому, что его ни за что подожгла толпа безответственных мигрантов.
Главным источником этой катастрофы является именно либеральная идеология и безумная политика глобалистских элит. Она абсолютно отторгается обществом и не приносит никому никакой пользы, но эти элиты с какой-то бычьей, собачьей хваткой держатся и за власть, и за свой либерально-индивидуалистический догматизм, продолжая завозить и защищать мигрантов вопреки всему.
Даже у нас в России порой ошибочно полагали, что против Макрона выступают только консерваторы. Но ведь на улицах бушуют в том числе и ультралевые сторонники Меланшона. И здесь возникают поразительные парадоксы. Мы привыкли считать, что политика — это нечто глубоко рациональное, базирующееся на расчете. Однако ныне положение Европы полностью опровергает этот тезис. Современный курс руководителей Евросоюза фундаментально иррационален.
Но и ответная реакция европейского общества абсолютно иррациональна, хаотична — это не конструктивный протест, а масштабный психический срыв, коллективное психотическое обострение. Общество становится предельно атомизированным и нестабильным, а у правящего класса полностью улетучилась остаточная рациональность.
И при этом — Мария Владимировна Захарова совершенно права — они с нами еще собрались воевать. Они внутри у себя не могут навести элементарный порядок, не способны защитить и сохранить собственные исторические здания от беснующейся толпы. Они не в состоянии справиться с собственными улицами — и при этом вынашивают планы войны с ядерной Россией?
Но кто из этих людей пойдет воевать? Как только в европейских городах попробуют запустить работу военкоматов, их просто сожгут на следующий же день. И произойдет это гораздо быстрее, чем на Украине.
Поэтому возникает стойкое ощущение, что определенная часть глобалистской элиты осознанно взяла курс на тотальное саморазрушение собственных обществ. Они целенаправленно проводят политику, которая с неизбежностью приводит именно к таким процессам. В их действиях нет привычного государственного смысла: Макрон не уйдет в отставку, он судорожно держится за свой пост зубами. Кажется, достаточно одной маленькой спички — и всё вспыхивает, как залитое бензином поле.
Мы сталкиваемся с важнейшим поворотом мировой политики: переходом Запада в фазу хаотической, терминальной иррациональности. Мы привыкли думать, что Запад крайне прагматичен, расчетлив и блюдет свои экономические интересы. В свое время он действительно был таким. Но то, что происходит там сегодня — с гендерной диктатурой, миграционной вакханалией и планомерным уничтожением собственных традиционных ценностей, — всё это выливается в цивилизационный суицид.
Коренное население больше не рожает детей, вместо этого в страны завозятся невменяемые огромные массы чужеродного населения, которые при первой же возможности начинают грабить, разносить всё вокруг и сжигать классическое культурное наследие.
Возможно, эту конкретную волну они еще кое-как подавят. Но следующая волна, на мой взгляд, способна снести уже не просто Макрона, а саму Европу как цивилизацию. И никто из руководства даже не пытается скорректировать этот катастрофический вектор. Напротив, ему всячески попустительствуют. И впереди останется только один путь: либо окончательный хаос, либо переход Европы к крайним формам жёсткой диктатуры, потому что иначе обуздать эту бушующую стихию уже невозможно.
— Слушаю вас и задаюсь вопросом. На выходных я пообщалась с человеком, который прожил во Франции 25 лет и недавно вернулся в Россию. Мы с ним как раз обсуждали эти беспорядки и протесты. И он подтверждает ваши слова: многих местных жителей это действительно уже даже не смущает — это воспринимается просто как повседневный образ жизни, как элемент нормы.
Что касается сгоревшего старинного здания в Лиможе — нам и слушатели в эфир писали, спрашивали, действительно ли это сделали мигранты и относится ли это к текущим протестам во Франции. Теперь, благодаря вашим разъяснениям, картина стала предельно понятной: всё это звенья одной цепи.
Но у меня возникает такой вопрос: имеет ли смысл вообще говорить о системном выходе из кризиса, если для них это уже стало нормой? И способно ли условное «другое правительство» хоть что-то принципиально переломить? Сейчас многие на Западе и у нас связывают надежды с тем, что в 2027 году к власти во Франции может прийти Марин Ле Пен. Способна ли сфера правой оппозиции реально изменить происходящее во Франции, или процессы разрушения зашли слишком далеко?
— Во-первых, теоретически исправить ситуацию, конечно, можно. Для этого не требуется чего-то сверхъестественного — достаточно вернуться к элементарному, рациональному подходу к управлению. Нужно не больше и не меньше, как вернуть здравый смысл в большую политику. Вот и всё.
Для этого вовсе не обязательно прибегать к чрезмерной жесткости или каким-то радикальным репрессиям. Если во главе европейских государств окажутся по-настоящему рациональные люди, которые просто сядут и взвесят все реальные плюсы и минусы проводимой политики, этот безумный кризис можно будет свернуть очень быстро. Кого-то можно спокойно депортировать, кого-то призвать к жесткому ответу. Существует ведь вполне рабочее понятие ремиграции: если люди находятся в стране незаконно или грубо нарушают правовые и культурные нормы, их отправляют обратно на историческую родину. Всё это вполне осуществимо в рамках нормальных государственных процедур.
Но здесь кроется самый главный парадокс. Как только подобные правые и суверенные силы — будь то Марин Ле Пен во Франции, «Альтернатива для Германии» в ФРГ, Партия свободы в Австрии или недавний пример Кэлин Джорджеску в Румынии — подходят к реальной власти, когда за них естественным, демократическим путем начинает голосовать подавляющая часть населения, с ними тут же начинают происходить странные вещи.
Либо эти партии просто запрещают через суды, либо начинают обвинять в экстремизме, фашизме, «работе на русских» и в пропаганде неприемлемых для либерального истеблишмента ценностей. А порой неугодных лидеров просто снимают с выборов или физически устраняют. Вот в чем подлинная проблема.
Глядя на нынешних европейских лидеров, трудно назвать их клинически невменяемыми. Скорее всего, они вполне адекватны в быту. Но конечная цель, к которой они упорно ведут европейское общество, вызывает колоссальные вопросы. Они с каким-то фанатичным упрямством движутся по строго заданному маршруту, расплачиваясь за этот курс постоянными беспорядками, погромами и социальным распадом.
Конечно, если Марин Ле Пен действительно окажется последовательной и получит полноценный мандат народного доверия, она, я думаю, сможет с этим справиться. Потому что этот кризис — не какая-то фатальная историческая обреченность. Это результат действия конкретного интеллектуального вируса.
Это настоящий мозговой вирус — либерально-глобалистская идеология, которая заставляет носителей власти действовать вопреки элементарному здравому смыслу, вопреки национальным интересам собственных народов и просто вопреки законам логики и порядка.
Кстати, если посмотреть на это с точки зрения философии, корни этого явления уходят очень глубоко. Именно во Франции с конца 1960-х годов стало активно развиваться направление постмодерна, которое затем захватило всю западную философию и культуру. А философия постмодерна ведь осознанно делает ставку на демонтаж нормы и легитимацию патологии, на переход от человеческой разумности к торжеству шизофрении и формированию управляемой «шизомассы».
Дело в том, что постмодерн — это целая эпоха, которая осознанно ставит болезнь выше здоровья. Отсюда отменяются старые диагнозы, а психиатрические клиники во многих странах буквально опустошаются — ведь считается, что «быть толерантным» и «мягким» к любым проявлениям девиации — это чрезвычайно прогрессивно.
И само общество трансформируется: из вертикально организованной структуры (пусть даже демократической) оно превращается в абсолютный хаос. Причем хаос в постмодернизме и в той же объектно-ориентированной онтологии — это не случайный сбой или обычный беспорядок, а вполне осознанная конечная цель.
Создается чёткое впечатление, что в политическом контексте этот постмодерн, бывший вначале лишь элитарной философской парадигмой и культурным направлением, сегодня полностью захватил сознание западных элит.
Кстати, я с большим интересом отмечал, что в военной сфере США концепция хаоса системно развивается уже лет 25–30. Понятие «сетецентрических войн» (network-centric warfare) как раз и базируется на принципе так называемого управляемого хаоса, где термины «хаотические системы» и «нелинейная динамика» используются как штатные военные категории. То есть хаос — это не случайная поломка, а метод.
Если мы взглянем на гуманитарную науку современного Запада, мы увидим, как постмодерн тотально расширяет свое влияние. Всё, о чём в свое время писали Жиль Делёз, Феликс Гваттари, отчасти Мишель Фуко и их последователи, буквально на наших глазах сбывается в реальности.
Происходит системный переход от индивидуального к дивидуальному (под-индивидуальному) состоянию:
- Правая рука общества больше не знает, что делает левая;
- Правительства сознательно увеличивают концентрацию безумия — и делают это не просто ради облегчения технологий властвования, а потому что так велит их фундаментальная идеология.
Это критически важный момент. Мы наблюдаем последнюю остановку в развитии либеральной мысли, которая исторически стремилась «освободить» человека от абсолютно всех форм коллективной идентичности.
- Сначала человека освободили от сословий и империй;
- Затем — от национальной и религиозной идентичности;
- Вслед за этим — от семейной и гендерной принадлежности.
Всё это подвергается тотальной и осознанной эрозии. Людей специально подталкивают к смене пола через агрессивную пропаганду, одновременно завозя миллионы чужеродных мигрантов, чтобы размыть классический порядок и впустить на место цивилизации чистый хаос. Это системная стратегия.
И последний логический шаг на этом пути — освобождение человека от самой человеческой природы. Именно отсюда вытекают трансгуманизм, постгуманизм и концепция сингулярности.
Сегодня они на улицах европейских городов с пеной у рта защищают мигрантов-погромщиков, а завтра по той же методичке будут защищать гуманоидных роботов или цифровые сущности от «плохого обращения людей». Они уже тренируются на нечеловеческих агентах — ровно так, как это описывает Бруно Латур, еще один глубокий и опасный философ постмодерна.
Поэтому современное западное общество перестает быть обществом в привычном смысле — это уже постобщество. Его бесполезно мерить и осмыслять нашими традиционными критериями. В некотором смысле мы отстали от этих процессов — и слава Богу, это нас и спасло!
Потому что то, как трансформируются социальные и политические институты на Западе, можно объяснить только через философию постмодерна. А это предельно серьезная философия: она перечеркивает не только Бога, христианство и суверенное государство, но и самого Человека как такового. И то, что мы сейчас наблюдаем на улицах Франции и всей Европы — это прямая социально-политическая материализация, настоящий взрыв и торжество постмодерна.
— Давайте перейдем к не менее интересной теме. Зеленский пожаловался, что Трамп склоняет Украину к капитуляции. Трамп, в свою очередь, заявляет о том, что Зеленский не хочет завершения конфликта. Госсекретарь США Марко Рубио говорит, что Вашингтон ищет возможности для урегулирования. При этом в СМИ пишут о том, что союзники не желают предоставлять Украине никаких гарантий безопасности. Такое чувство, будто конфликт между ними становится всё более открытым. Может быть, это и не совсем так. Пожалуйста, расскажите, в чем суть этого публичного клинча между Трампом и Зеленским, почему он обостряется и действительно ли всё происходит так, как транслируют нам западные медиа?
— Это весьма серьезная тема. Вчера мы обсуждали ее на Первом канале с Дмитрием Саймсом, и он предложил очень точный образ для описания политики Трампа — формула зигзага. Трамп никогда не двигается по прямой линиями, он двигается именно зигзагом. Какая-то внутренняя структура в его действиях просматривается, но непостоянство — это его самая постоянная и фундаментальная черта.
Если попытаться вывести главную составляющую трамповского понимания войны на Украине, то он считает эту войну с самого начала фундаментальной ошибкой. С его точки зрения, Россия не представляет для США прямой экономической или геополитической угрозы.
Приоритеты Трампа распределены совершенно иначе:
- Ближний Восток и абсолютная поддержка Израиля. Для Трампа и его электорального ядра это имеет почти религиозный, сакральный характер. Тут трудно судить, насколько это рационально, но факт остается фактом: защита Израиля в любой ситуации и помощь ему в борьбе со всеми силами, которые окружают израильское государство и которые Тель-Авив называет своими врагами, — это его священная корова. Какие бы зигзаги Трамп ни совершал в своей внешней политике, он никогда не отступает от фундаментальной ориентированности на Нетаньяху.
- Китай как главный глобальный соперник. Трамп считает именно Пекин основным геополитическим и экономическим вызовом для Америки. К противостоянию и жесткой войне с Китаем он настраивается и готовится в первую очередь.
А Россия в этой масштабной конструкции не представляет для него ключевой угрозы. Более того, с логики Трампа, идеальным сценарием было бы сделать Россию либо нейтральной в американском противостоянии с Китаем, либо вовсе склонить ее на сторону США. Вот его базовые внешнеполитические установки.
Однако здесь вступает в силу фактор слабости и давления. Если мы где-то проявляем слабость, а Украина с подачки Запада создает видимость, будто у нее что-то получается на фронте, Трамп под влиянием младших партнеров по НАТО и собственной американской ястребиной элиты неоднократно менял свое отношение к России — то в худшую, то в относительно лучшую сторону.
Вспомните: при нем принимались законы русофоба Линдси Грэма. Трамп вовсе не является идейным борцом с русофобией, но он не выступает и ее главным мотором, ее главным драйвером. Он постоянными зигзагами то смягчает русофобские выпады, то снова возвращается в натоптанную русофобскую колею.
Ведь эту войну развязали именно демократы-глобалисты. Они были главной силой, привевшей Зеленского к власти, натравившей киевский режим на нас и продолжающей подпитывать этот конфликт. А Трамп смотрит на процесс иначе: для него российский вопрос — второстепенный.
Видя, что Украина никак не продвигается, а ее положение на фронте лишь неуклонно ухудшается, Трамп склонен это открыто признать. Он никогда не любил Зеленского и не видел — в отличие от идеологических глобалистов — никакого «религиозного долга» в бесконечной поддержке киевского режима.
И Зеленский, безусловно, это чувствует. Меж ними никогда не было никакой «химии». Напомню, Зеленский фактически принимал участие в предвыборной кампании Камалы Харрис, объезжал штаты и открыто агитировал за демократов. В Киеве прекрасно понимают: Трамп никогда не являлся радикальным сторонником Украины, в отличие от демократов или брюссельских элит.
Но почему Зеленский сегодня отважился так откровенно ругаться на Трампа, хамить ему и насмехаться над ним? Ведь киевский режим тотально зависит именно от США. Все основные разведданные, ключевые высокоточные системы вооружений — американские. Европа дает деньги, но технологическую и военную инфраструктуру войны обеспечивают именно Соединенные Штаты.
Почему Зеленский осмелел именно сейчас?
Потому что в Киеве убеждены, что Трамп неизбежно потерпит поражение на предстоящих промежуточных выборах в Конгресс — потеряет Палату представителей, а возможно, и Сенат. Социологические замеры уже сегодня показывают высочайший риск утраты республиканцами большинства в Палате представителей, а если они потеряют обе палаты — для Трампа это станет полной катастрофой.
После этого Трамп превратится в окончательную «хромую утку» (lame duck), с которой его противники внутри и вовне разрешат себе вообще не считаться. Вспыхнет новый конвейер импичментов, давление усилится, а любое инициативное решение Трампа во внешней политике будет глухо блокироваться демократическим большинством.
На это и рассчитывает Зеленский. Он полагает, что трамповскому ресурсу осталось недолго, хотя до конца срока еще далеко. В Киеве ждут, что после промежуточных выборов Трамп колоссально ослабнет — а это сегодня признают и его сторонники, и его противники.
К тому же сама Украина рядового американского избирателя волнует крайне мало. Сильная, идеологическая русофобия присутствует у неоконсерваторов и демократов, а простому народу на тему Киева по большому счету безразлично. Зато на положении Трампа тяжелейшим образом сказываются другие факторы:
- Война на Ближнем Востоке;
- Стремительное удорожание топлива и дизеля;
- Общее ухудшение социально-экономических показателей в США.
Безоговорочная поддержка Нетаньяху и ближневосточного конфликта уже стоит Трампу огромных политических очков. И Зеленский сделал вывод: Трампа можно больше не бояться, с ним можно разговаривать с позиции хамства.
В ответ Трамп уже почти прямым текстом говорит: «Уберите Зеленского, он должен уйти, нам нужно заключить прагматичную сделку с русскими — в сфере энергетики и по ряду других ключевых вопросов». И для Америки это действительно было бы выгодно.
В итоге сложился сложнейший узел из трех сил. С одной стороны — Трамп, в руках которого по-прежнему находится «золотая акция» (контроль над военной помощью, разведкой и финансами). Он не хочет заходить на новый виток эскалации с Россией, но при этом у него нет и твердой воли этот конфликт обрубить. Будь у него истинное желание по-настоящему завершить войну, у него для этого было множество возможностей — и после Анкориджа, и во многих других точках. Но Трамп этого не сделал, демонстрируя тот самый «принцип зигзага», о котором так точно сказал Дмитрий Саймс.
И вот в этом колебании — шаг к Зеленскому, шаг от Зеленского — Трамп и застыл.
С другой стороны — сам Зеленский, американские демократы, лидеры Евросоюза и Великобритания. Вместе они образуют единый полюс жесткой, радикальной русофобии, одержимый идеей нанесения России стратегического поражения.
Они свято верят — или делают вид, будто верят, — что это реальная задача. Они надеются, что выявленные в ходе конфликта уязвимые точки России можно дожать, выявив слабые места. И хотя практика этого совершенно не подтверждает — а Россия, неплохо адаптировавшись к тяжелейшим условиям, уверенно держит удар, — враг продолжает цепляться за эту иллюзию. Пусть даже наших текущих темпов пока не хватает для молниеносной, сокрушительной победы, перевод конфликта из войны на сокрушение в затяжную войну на истощение кажется им выигрышной картой.
В этой их яростной ненависти к нам есть своя — пусть и абсолютно иррациональная — идеологическая логика:
- Россия выступает за многополярный мир, суверенитет государств-цивилизаций и за традиционные ценности;
- Западные глобалисты и либералы выступают прямо противоположно — за тотальный однополярный мир под контролем Запада, за антитрадиционные деструктивные ценности и за уничтожение любого национального суверенитета.
Поэтому у них к России фундаментальные претензии. Они рассматривают украинский конфликт как идеальный инструмент для того, чтобы максимально ослабить, подточить изнутри, а в идеале — сломать и уничтожить наше государство.
Анализируя эту динамику, мы должны четко понимать реальные границы возможностей и Трампа, и демократов, и Евросоюза с НАТО, и самого Зеленского. Зеленский в этой схеме — лишь послушный исполнитель. Если бы весь Запад единодушно велел ему уйти, он испарился бы в тот же день. Но когда отставки требует один лишь Трамп, Зеленский смело это игнорирует — ведь стоящие за его спиной демократические кланы США шепчут ему: «Не слушай Трампа, с ним скоро будет кончено».
Мы не должны впадать в иллюзии, переоценивать фигуры американской политики или питать завышенные надежды от контактов с представителями команды Трампа. Если Конгресс США перейдет под контроль демократов, первыми, по кому нанесут сокрушительный юридический и политический удар, станут именно трамповские спецпосланники вроде Стива Уиткоффа или Джареда Кушнера. Их мгновенно спросят: «Кто вы такие и на каких основаниях вмешиваетесь в большую геополитику?»
Чтобы выстраивать адекватную и рациональную стратегию, нам пора осознать главный вызов. Нам необходимо прямо ставить перед собой задачу: нанести Западу стратегическое поражение.
Пока же наша официальная риторика звучит строго наоборот: мы постоянно подчеркиваем, что не собираемся нападать на Европу, не стремимся эскалировать конфликт и не хотим прямой войны с НАТО. С дипломатической точки зрения это понятно. Но ведь противник открыто поставил перед собой цель нас уничтожить. Если тебя пришли убивать, а ты в ответ лишь оправдываешься: «А я вас убивать не планирую», — к кому обращена такая позиция? Это глубоко несимметричный и опасный подтекст. Нас ведь уничтожают вполне всерьез.
Кстати, именно эти фундаментальные вопросы мы детально разбирали в эфире у Дмитрия Саймса — вместе с Дмитрием Трениным и Эндрю Наполитано. Наполитано — бывший влиятельный американский судья, бывший близкий соратник Трампа, пересмотревший свои взгляды, очень глубокий аналитик. Да и сам Дмитрий Саймс — один из глубочайших знатоков и бывших участников экспертно-аналитического олимпа США.
И вот к какому выводу мы пришли? — Мы не свободны выбирать: эскалация или не эскалация.Потому что на Западе есть крайне влиятельные, практически ключевые силы, которые повышают уровень этой эскалации в одностороннем порядке. А мы пока лишь следуем за ними и лишь реагируем.
А почему бы нам не включиться в этот процесс по-настоящему? Если мы будем в этой эскалации играть активную роль, а не пассивную — активную наступательную, а не пассивную оборонительную, — то мы сможем начать управлять этим процессом.
И повышение эскалации с нашей стороны парадоксальным образом приведет к ее снижению. Потому что, когда мы, с их точки зрения, отвечаем вяло и неуверенно, они видят в этом исключительно слабость. И повышают градус дальше. Мы отбиваемся. А вот если бы мы включились прямо сейчас…
Конечно, можно подождать пару недель до этих промежуточных выборов в США. А потом уже, судя по всему, так мы и поступим. Тут кто знает — всё в руках нашего руководства: как Президент решит, так и будет. Но очень логично было бы — не получив какого-то решающего результата от изменения позиции Трампа по отношению к Зеленскому (а тут едва ли результат будет исчерпывающим, хотя какой-то точно будет, и им надо максимально воспользоваться), — ответить иначе. Если все останется по-прежнему, России стоит включиться в процесс эскалации и тем самым сделать его управляемым с двух сторон.
И если европейские политики говорят, что они воюют ради того, чтобы нанести России стратегическое поражение, — ну давайте ответим им абсолютно симметрично: «Хорошо. Тогда и мы будем с вами воевать для того, чтобы нанести стратегическое поражение вам». Вы нам — стратегическое поражение, и мы вам — стратегическое поражение.
Хватит уклоняться от этого факта и изображать, будто ничего не происходит. Мы действительно хорошие и добрые. Но если идет война насмерть, глупо уклоняться от этого обстоятельства. Война в полном разгаре. Поэтому в некоторых случаях повышение градуса эскалации может, как ни парадоксально, приблизить мир — утихомирить наиболее агрессивных, остудить горячие головы на Западе, продемонстрировав им, на что мы способны. А мы точно способны на многое из того, к чему еще даже не прибегали.
Посмотрите: сколько времени мы не наносили критических ударов по Киеву? А как только начали наносить — всё изменилось. Поведение киевского режима стало куда более рациональным. Они вдруг увидели, что могут потерять абсолютно всё. А пока мы их щадили, они были свято уверены, что мы не бьем от слабости. Поэтому иногда просто необходимо демонстрировать силу ради обретения мира.
Идея безусловного пацифизма и постоянные заверения в отсутствии у нас каких-либо агрессивных намерений в отношении Запада далеко не всегда дают позитивный результат. Они интерпретируют это ровно наоборот — как слабость.
А европейские общества тем временем окончательно хаотизировались — мы говорили об этом в первой части. Народы там могут выбрать неугодных политиков, но правящая элита их просто не доставит до власти. Если мы хотим хорошо выглядеть в глазах простых западных граждан — мы, может, и выглядим неплохо. Но там работает тотальная пропаганда, да и от этих обществ больше ничего не зависит.
Западом правят элиты, руководствуясь собственной логикой, которая имеет всё меньше общего с мнением народа. У меня в свое время был откровенный разговор с Фрэнсисом Фукуямой. Когда я напомнил ему, что классическая демократия — это власть большинства, он прямо ответил: «Так было раньше. А сегодня у нас демократия — это власть меньшинств, направленная против большинства». Я удивился: «Это что-то новое!» А он говорит: «Да, потому что большинство может выбрать Путина или другого сильного лидера, поэтому большинству больше нельзя доверять. Большинство надо контролировать, переобучать, а еще лучше — поставить под жесткий контроль меньшинств».
То есть время большинства на Западе прошло. Нынешние глобалистские элиты даже не скрывают своего полного разрыва с обществом. Они считают собственный народ отсталым и силой толкают его в постмодерн.
Поэтому мне представляется, что мы до сих пор плохо понимаем, во что реально превратился современный Запад. Если бы мы внимательнее изучали философию и современные гуманитарные дисциплины, мы бы осознали намного больше. Запад стал принципиально иным, и нам необходимо это учитывать. И фактор прямой, непреклонной силы нам сейчас жизненно необходим — не только в отношении Украины, но и в отношении всего Запада.
— Давайте попробуем затронуть тему искусственного интеллекта хотя бы в блиц-формате. Илон Маск на днях заявил, что многие люди очень быстро будут повержены сверхубедительным суперинтеллектом, и даже допустил, что сам может оказаться в их числе. При этом вокруг ИИ идет непрерывный шум: одни требуют его тотально контролировать и замедлять, другие — наоборот, максимально форсировать. Что вы думаете по этому поводу?
— Я убежден, что искусственный интеллект — это в первую очередь фундаментальная философская проблема, потому что она ставит под вопрос само определение того, что есть интеллект. И может ли разум существовать вне человека?
Человек обладает уникальным даром, отличающим его от всех остальных видов, — мышлением. И тот факт, что человечество пытается воспроизвести этот интеллект технологически, стать «демиургом» и «создателем» нового разума, содержит в себе нечто глубоко люциферическое. Мы претендуем на то, чтобы породить альтернативную жизнь — а для нас, людей, жизнь есть прежде всего жизнь умная. И это само по себе внушает предельную тревогу.
Те, кто спорят о том, нужно ли ускорять или замедлять развитие ИИ, прекрасно понимают: он уже давно превзошел возможности среднего человека. Это не будущее, это уже свершившийся факт. Искусственный интеллект не просто быстрее человека — он во многом объективнее. Да, он может галлюцинировать и ошибаться, но сама структура больших языковых моделей (LLM) позволила ему оперировать мыслью как языком — гибко и органично, а не просто как сухой формальной логикой. Мы создали ИИ по своему образу и подобию, и в этом формате он нас уже перерос.
Но сейчас речь идет о следующем этапе — о моменте технологической сингулярности, когда искусственный интеллект начнет принимать решения за само человечество. Пока мы еще сохраняемся внутри этого контура принятия решений, но мы стремительно приближаемся к точке, когда управление перейдет к нему.
В военной сфере это проявляется с наибольшей очевидностью: человек уже физически не справляется со скоростями современных боевых систем и потоков данных.
В итоге нечеловеческий, всемогущий искусственный интеллект может просто захватить власть над миром. И как он поступит с нами — превратит ли людей в своих рабов или вовсе ликвидирует как устаревший биологический вид — вопрос абсолютно открытый. Это чрезвычайно опасно. Это выглядит как самый настоящий Апокалипсис — и секулярный, сбывающийся по сценариям мрачной фантастики, и самый что ни на есть религиозный. Мы своими руками конструируем нечеловеческий абсолютный разум на финальной станции западной технической цивилизации. И это выглядит предельно зловеще.
