Наши ученые уже думали возвращаться…

Жорес Алфёров

Меньше месяца остаётся до начала реформирования Академии наук на практике: с 1 января должно в полную силу заработать Агентство научных организаций — пресловутое АНО. Его главой, напомним, назначен не президент РАН, как надеялись академики, и даже не учёный, а финансист — бывший замминистра финансов Михаил Котюков. Президент Путин предложил объявить мораторий на реорганизацию, которой особенно боятся в академических институтах. Но в академии на отсрочку не надеются. О том, почему у российских учёных иссяк оптимизм, рассказал "Фонтанке" лауреат Нобелевской премии, академик, депутат Госдумы Жорес Алфёров.

— О том, что наша наука нуждается в переменах, говорили даже противники реформы в её нынешнем виде. Что такое происходит с нашей наукой, что ей понадобилась реформа?

— Главная проблема отечественной науки в том, что сегодня она не востребована экономикой. В нашей стране экономика определяется распродажей сырьевых ресурсов. В результате кошмарной приватизации мы ликвидировали всю высокотехнологичную индустрию, а высокотехнологичными отраслями прежде всего и бывает востребована наука. Президент поставил задачу: создать в этом секторе экономики 25 миллионов рабочих мест. Если исходить из интересов страны, то это и должно быть главной задачей. Но реализовать это очень сложно.

— Просто 25 миллионов любых рабочих мест? Может быть, в каких-то конкретных отраслях?

— Можно поставить вопрос так: какая должна быть средняя зарплата у тех, кто займёт эти места? Тысяч пятьдесят, шестьдесят? Тогда это — сумма в районе полутора-двух триллионов рублей в год только на зарплату. Так для того, чтобы потянуть это, нужно иметь другую экономику! Поэтому наша главная задача — шаг за шагом возрождать высокотехнологичные отрасли промышленности. А это можно делать только на основе собственных научных исследований и разработок.

— Может быть, для этого и проводится реформа?

— Когда стране действительно нужна наука, то в первую очередь увеличивается финансирование исследований. А реформы надо проводить, исходя из конкретных задач. Но для того, чтобы конкретные задачи ставились, нужны квалифицированные люди, которые бы их ставили.

— Какие задачи надо ставить, по вашему мнению?

— Главное — это сделать науку востребованной. Когда наука нужна, тогда находятся и средства на неё. Когда наука нужна, тогда мы знаем, как её организовать. У нас были разные периоды в нашей стране. Но наука была нужна всегда. И, между прочим, Академию наук никогда не отменяли. Проводили реорганизацию, делали престижными определённые направления. Но никогда не говорили, что нужно превратить её в клуб учёных.

— Вы только что вернулись из США, а у нас многие сторонники реформы РАН как раз говорили, что она проводится для того, чтобы наша наука работала по принципам западной…

— Да, я провёл 4 дня в Южнокалифорнийском университете. Когда-то, в 1971 году, они приглашали меня работать и сулили очень высокую зарплату, я, естественно, не принял предложение, но это — другой вопрос. Кроме того, я был в Стенфордском университете. И по-хорошему позавидовал. Целый ряд экспериментов, о которых я только мечтаю, там ставятся. Там они нужны. А нам нужна принципиально другая система финансирования науки, нужно достаточно высокое базовое финансирование академических институтов, тогда такие эксперименты будут планироваться и станут возможны у нас.

— Что это за эксперименты, о которых вы только мечтаете?

— Я о них говорю всё время, это одно из основных направлений в науке сегодня. Это применение физики, современных технологий в медицине и биологии. Это самое главное сегодня, это здоровье людей!

— Как вам объясняют отказы в деньгах? Говорят, что эти эксперименты не нужны?

— Никто же не скажет, что это не нужно… У нас вся страна страшно забюрократизирована. В советское время мы шутили, что Академия наук в СССР — единственная демократическая организация, в ней проводились единственные демократические выборы. Академия сама решала, кто должен быть директором института, кто — заведующим лабораторией, кто — академик-секретарь, а кто — президент и вице-президент. А сегодня нам хотят устроить бюрократическую вертикаль: "Мы лучше вас всё знаем". Кто это — мы?! Научные работники должны сами решать. А от государства, если оно заинтересовано в развитии науки, мы ждём, что оно с нашей помощью определит, какие задачи решать в первую очередь.

— Государство, кажется, уже всё сказало, начав реформу…

— Да, государство сказало, что мы не нужны! Я первый раз в жизни услышал такое. Мне никогда не приходило в голову, что я могу уехать. Мне и сейчас не приходит, у меня есть академический университет, это моё дело, мною рождённое, и мне отсюда… В общем, я должен его делать.

— А у молодых учёных, у которых всё впереди, желание уехать…

— Возникает. И очень многие мои ученики и "внучатые ученики" стали мне сейчас говорить: "Жорес Иванович, мы поедем отсюда, скоро там будет большой кризис, будет перебор с предложениями от российских учёных, и нам нужно уехать раньше". Я прошу их не торопиться. Но они принимают решения сами. И в эту поездку в Штаты я видел очень много наших российских учёных, которые там работают. Некоторые подходили ко мне и спрашивали: "Господи, что там происходит?! Мы уже думали возвращаться, думали, что для нас найдётся место, а теперь нам ясно — нет".

— Уезжать начинает только молодёжь или учёные с именем тоже?

— Очень многие наши именитые коллеги уже уехали. Многие — люди очень пожилые. Наука всё-таки делается молодыми людьми, а что касается моего возраста, то тут речь идёт прежде всего об использовании опыта. И многие уезжают, чтобы передавать свой опыт там.

— Эта тенденция усилилась после принятия закона о реформе?

— Думаю, что усилилась.

— Может быть, действительно не надо торопиться? Реформа толком не началась, ещё только назначен глава федерального агентства, которое будет управлять институтами, он финансист, что-то начнёт менять, свяжет, как вы говорите, науку с экономикой…

— Он был замминистра финансов. Я, кстати, проводил в Минфине беседу о том, какие направления надо развивать. Он слушал и говорил: "Ах, как интересно! Но мы не можем вам помочь, потому что у нас другие правила". Мы уже проходили это. Когда нам говорили, что придёт менеджер и всё сделает лучше нас. Мы знаем, что наделали такие менеджеры в нашей промышленности, от неё ничего не осталось. Мы, учёные, ведь не собираемся заниматься какими-то финансовыми операциями! Мы хотим использовать то, что нам удалось построить, для развития наиболее важных, перспективных направлений, в том числе — с точки зрения создания новых технологий. Так посоветуйтесь с нами!

— Так они и будут. Начнут. С января, наверное.

— Дай бог!.. Но чтобы советоваться, надо самим многое знать. Если я собираюсь обсуждать что-то вне физики полупроводников, какие-то другие проблемы, то я читаю, изучаю, я только через какое-то время узнаю новую терминологию, и только тогда могу о чём-то говорить. Я много раз на разных уровнях цитировал американского экономиста Джеймса Хекмана, получившего Нобелевскую премию в том же году, что и я. Когда компания BBC устроила круглый стол лауреатов, он сидел слева от меня. И он тогда сказал фразу, которую я очень часто цитирую: "Научно-технический прогресс второй половины XX века полностью определялся соревнованием СССР и США, и очень жаль, что это соревнование закончилось". Да, это ушло в прошлое. Но если мы хотим, чтобы Россия была передовой научно-технической державой, чтобы наша экономика определялась не только сырьём, а передовыми технологиями — даже в сырьевых отраслях, для этого важно, нужно, чтобы руководство страны советовалось с учёными, технологами, инженерами и так далее.

— В США тоже сожалеют о том, что соревнование с СССР закончилось?

— Я считаю, что да. Они очень много потеряли после ликвидации СССР. Они потеряли конкурента! Реального конкурента в развитии науки и техники. И американские научные работники это очень хорошо понимают. Я ведь к США, на самом деле, отношусь очень хорошо.

— Но в США от утраты конкурента наука-то не остановилась.

— Не остановилась. Но замедлилась в развитии, они понесли довольно большие потери.

— Как-то по-разному она у нас с ними замедлилась.

— Я своим американским коллегам обычно говорю: "Две женщины жалуются на жизнь — одна на то, что у неё редкие бусы, а другая на то, что у неё редкий суп". В этом сейчас разница в положении американской и российской науки.

— Президент Путин предложил объявить мораторий на действия, связанные с реформой РАН. Может быть, её инициаторы осознали ошибки и готовы сдать назад?

— Дай бог, чтобы было так, как вы говорите. Если руководство страны поняло ошибки, то у нас может быть совсем другая наука. Но было бы лучше, если бы этой реформы вообще не было. К сожалению, у меня сегодня очень мало оптимизма.

— Вы — депутат Госдумы, у вас там 449 коллег, которые наверняка вас уважают. Вы пытались объяснить им свои взгляды на реформу?

— Когда я последний раз выступал в Думе по поводу реформы, говорил о своём отношении к ней, мне аплодировали все. В том числе — центральная часть зала, где сидела "Единая Россия". Только проголосовали они потом иначе.

— Как вы объясняете, почему так?

— Такова наша Дума. Была бы другая Дума — была бы другая страна. А была бы другая страна — была бы другая наука.

Беседовала Ирина Тумакова

Фонтанка Ру.03.12.2013

Жорес Алферов
Алферов Жорес Иванович (1930-2019) — выдающийся русский советский ученый, физик, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии. Академик Российской Академии Наук (РАН), вице-президент РАН, председатель Президиума Санкт-Петербургского научного центра РАН. Иностранный член Национальной академии наук (США), Национальной академии наук Белоруссии, почётный член Академий наук многих стран. Депутат Государственной думы РФ. Постоянный член Изборского клуба. Подробнее...
comments powered by HyperComments